Приручить Сатану - Софья Бекас

— Вы уверены, что он именно расстроился? — удивлённо переспросил Кристиан, оборачиваясь на Еву. — Может быть, разозлился?

— Нет, он именно расстроился.

Кристиан ошарашено почесал голову и вдруг, широко улыбнувшись, воскликнул:

— Бывают же чудеса на этом свете! Казалось бы, кому уж, как не мне, в них верить — ан нет! Наступает хоть раз за всю вечность такой момент, когда перехитрит тебя жизнь и нагло посмеётся над твоим могуществом, и ничего ты с этим не сделаешь!

Ева тогда не совсем поняла, к чему относились эти слова, лишь со странной улыбкой на губах посмотрела на радостно подпрыгивающего впереди Кристиана.

— Мы уж с Вами далеко отошли от дороги, Ева, — сказал он через некоторое время, забирая поводья. — До дома Саваофа Теодоровича рукой подать. Я не могу сейчас проводить Вас, как бы того не хотел, и Мэри вынуждена уйти со мной, но я обещаю прислать её за Вами в конце дня. Вы не против?

— Совсем нет, — ответила Ева, слезая с лошади, которая для удобства девушки опустилась на землю. — А Вас не будет вечером?

— Увы, нет. Всё-таки Саваоф Теодорович недолюбливает меня… За Мэри не волнуйтесь, она сама найдёт дорогу. До свидания, Ева…

— До свидания, Кристиан!

— Постойте! — окликнул её молодой человек, когда она уже практически скрылась на другой дорожке. — Что Вам сказал про меня Гавриил?

Ева вспомнила их разговор и искренне засмеялась.

— Вы только не обижайтесь, но он был не очень доволен, когда узнал, чему Вы меня учите.

— А почему Вы смеётесь? — удивлённо поднял брови Кристиан.

— Потому что в тот момент он был очень похож на лебедя или гуся. Извините, — уже более робко добавила Ева, заметив помрачневшего Кристиана. — Простите ребёнку шалость.

Кристиан недовольно покачал головой из стороны в сторону, однако его взгляд уже смягчился.

— Не смейтесь над ним: он глубоко несчастен. Поверьте, если такой, как он, приходил лично к Вам «читать нотации», это говорит о многом, хотя Вы этого, может быть, сейчас и не осознаёте. До скорой встречи, Ева.

— До свидания…

***

В доме Саваофа Теодоровича было оживлённо — Ева поняла это ещё с улицы, когда в окнах кухни промелькнул сначала сам хозяин дома, затем маленькая Ада с красивой корзинкой кос на голове, а потом, к величайшей радости Евы, и Ранель Гутанг, который, облокотившись всем корпусом на подоконник, хмуро рассматривал пейзаж за окном, хотя, по правде говоря, рассматривать там было особо нечего, разве только рисовать воображением в тёмной глубине парка немыслимых чудовищ. Некоторое время он невидящим взглядом смотрел сквозь Еву; она робко помахала ему рукой, привлекая внимание, и Ранель, встрепенувшись, кивнул ей в ответ. К окну на зов Ранеля подошёл Саваоф Теодорович и тоже приветственно помахал ей рукой; искренняя и широкая улыбка Евы, до этого сияющая на её лице, медленно погасла, оставив после себя лишь полупрозрачную тень, и уступила место какой-то странной тоске, превратив грудную клетку в зияющую пустоту.

— Доброе утро, Ева, — как ни в чём не бывало поздоровался с девушкой Саваоф Теодорович, когда та неспешно вошла на кухню, обводя пристальным взглядом всех присутствующих. Помимо Ранеля, среди гостей была Мария — та самая пожилая женщина, что говорила на латыни; Ева внимательно оглядела её с головы до ног и про себя заметила, что теперь её взгляд казался ей знакомым, однако вслух ничего не сказала, лишь коротко кивнула ей в знак приветствия.

— Вы принесли книгу? — тихо спросил у Евы Ранель, словно не хотел, чтобы остальные слышали их разговор; Мария что-то обсуждала с Саваофом Теодоровичем, и те не обращали на них никакого внимания.

— Принесла, — Ева протянула Ранелю том, и тот сразу же спрятал его подальше от посторонних глаз. Девушка хотела спросить, чем вызваны подобные опасения, но не успела, потому что Ада по велению Саваофа Теодоровича позвала их за стол.

— Ну и как Вам? — почти шёпотом спросил Ранель уже за завтраком.

— Прекрасно, — так же вполголоса ответила Ева, старательно игнорируя пристальный взгляд со стороны Марии. — Я впервые встречаюсь с подобным литературным жанром за рамками школьной программы. Ваша художественная автобиография действительно заслуживает внимания, только Вы сказали, что это шутка, а я её, видимо, не поняла.

— Ничего. Придёт время — обязательно поймёте.

— Шутка, наша дорогая и многоуважаемая Ева, заключается в том, что автобиография вовсе не художественная, — подал голос Саваоф Теодорович, увлечённо рассматривая кофе в своей кружке.

— Простите?..

— Саваоф Теодорович, ну что же Вы, — разочарованно протянул Ранель и глубоко вздохнул. — Весь сюрприз испортили.

— Постойте, я сейчас говорю про те художественные элементы, которые присутствуют в повествовании, — Ева откинулась на спинку стула, сложила руки на груди в позу Наполеона, как делала всегда, когда собиралась с кем-нибудь поспорить, и с вызовом посмотрела на Саваофа Теодоровича. — Первые четыре главы вполне правдоподобны, за исключением того факта, что действие почему-то происходит в девятнадцатом веке. Далее идёт смерть Ранеля — то есть Ваша, — Ева повернула голову в сторону мужчины. — Несомненно, весьма поэтичный поворот событий, который в литературе можно расценивать как духовную смерть главного героя, мол, «вот, я тридцать лет скитался в полном одиночестве, и от этого же одиночества погибает моя неприкаянная душа», после чего герой начинает новую жизнь: выходит в люди, нанимается на работу, встречает Марию, обретает друзей, насколько это ему позволяет характер, и всё в таком духе…

— Отчего же Вы отвергаете вариант биологической смерти, Ева? Не верите, что после неё есть жизнь? — непринуждённо спросил Саваоф Теодорович, неспешно помешивая ложкой кофе.

— Причём тут это? — Еву начинали раздражать очевидно глупые вопросы, заданные интонацией, будто это она не понимает каких-то элементарных вещей. — Господин Ранель сидит рядом со мной живой и здоровый…

— Вы так в этом уверены?

Уголки губ Евы медленно опустились, выдавая её внутреннее напряжение; Саваоф Теодорович сидел совершенно спокойно, будто нарочно отзеркалив позу девушки: откинувшись на спинку стула, он скрестил на груди руки и, довольный своей победой, наблюдал за её тревожным выражением лица. Она медленно перевела взгляд на Ранеля и тут же с ужасом выпрыгнула из-за стола: его глаза с помутившимися радужками закатились, белки глаз покрылись чёрными размытыми пятнами, всё тело будто окоченело и то ли посинело, то ли пожелтело, а грудь не поднималась в попытке сделать вдох или выдох… Ева почувствовала, как медленно к горлу подкатывает тошнота: ей стало страшно. Все остальные на кухне сидели совершенно спокойно, словно подобная смерть для них — обыкновенное явление. Мария, тихо ойкнув, поднялась из-за стола, покопалась в своей сумке и, выудив из него небольшое зеркальце, поднесла ко рту