Мифы Ктулху - Роберт Ирвин Говард

Перевод Г. Шокина

Примечание

Рассказ написан в 1924 году. Первая публикация — журнал “Weird Tales”, март 1928-го. На русском языке был напечатан единственный раз в 1999 году в рамках собрания сочинений издательства «Северо-Запад» («Гиена Сенекозы», пер. Дм. Старкова); публикация в настоящем сборнике — вторая по счету. Рассказ кажется обреченным на странную непопулярность и в зарубежных изданиях: он редко включается в подборки лучшего, хотя, по историческим свидетельствам, был написан вторым по счету, сразу после «Копья и клыка». Возможно, историю считают вторичной по сравнению с «Волкоглавом» (в «Гиене» отрицательным персонажем вновь выступает оборотень-ликан, но уже чуть более «классический») и с «Луной Большого Зимбабве», где также фигурирует злодей-негр, пожелавший заполучить белую женщину.

Роберт Говард обычно принимался за работу над новым произведением, когда получал сообщение, что предыдущее утвердили к публикации. Таким же образом была начата и «Гиена» еще в 1924 году; в самом начале 1925-го рукопись приняли в “Weird Tales”, но на страницах журнала по неизвестному стечению обстоятельств рассказ появился лишь три года спустя.

Черный Ханаан

1. Зов Ханаана

— Беда на ручьевине Тулароза!

От такого предупреждения любого, кто вырос в затерянной стране чернокожих — в Ханаане, пролегшем между Туларозой и Блэк-Ривер, — прошиб бы холодный пот, и этот человек, где бы он там ни был, со всех ног бросился бы в тот болотистый край. Слова эти выкрикнула еле волочащая ноги дряхлая карга — и растворилась в толпе раньше, чем я подошел к ней. Но и их мне хватило с лихвой.

Не нужно подтверждений. Нет нужды дознаваться, каким из неисповедимых путей черного люда весть с берегов Туларозы дошла до той негритянки. Нет смысла гадать, какие неведомые силы Блэк-Ривер развязали ей язык. Вполне достаточно уже и того, что предупреждение прозвучало… и я услышал его. Как бывший житель Ханаана мог истолковать сказанное? Однозначно: старый котел с зельем сызнова вскипел среди болот, тени заскользили среди кипарисов, и смерть начала свое гордое шествие по деревням ниггеров на заросших мхом берегах безотрадной Туларозы.

Через час Новый Орлеан остался у меня за спиной, продолжая удаляться с каждым поворотом резвого колеса парохода. Любой уроженец Ханаана был привязан к тем местам незримой нитью, и она тянула его назад, как только родине грозили призраки, обосновавшиеся в зарослях и топях более полувека назад.

Самые быстрые лодки, какие я только смог раздобыть, казались невыносимо медленными для этой гонки вверх по большой реке и по более мелкому, но более бурному потоку. Я уже сгорал от нетерпения, когда сошел на берег в Шарпсвилле, а ведь еще предстояло преодолеть последние пятнадцать миль пути. Было уже далеко за полночь, но я поспешил в конюшню, где по традиции, насчитывающей полвека, всегда есть лошадь — днем или ночью.

Пока сонный чернокожий мальчик застегивал подпруги, я повернулся к владельцу конюшни Джо Лонгли; он зевал и таращился на меня в свете фонаря, который держал в руке.

— Ходят слухи о неприятностях на Туларозе?

Он побледнел в свете фонаря.

— Не знаю. Я слышал разговоры. Но вы, люди в Ханаане, — община запечатанных уст. Никто во внешнем мире не знает, что у вас там происходит…

Ночь поглотила свет его фонаря, его заикающийся голос стих — я устремился на запад.

Красная луна заходила за черные сосны. Где-то далеко в лесу ухали совы, гончая выла в своей древней ночной тоске. В темноте, предвещающей рассвет, я пересек ручей Ниггер-Хед — полосу сияющей черноты, окаймленную стенами сплошных теней; копыта коня шлепали по мелководью и цокали по мокрым камням, и эти звуки поразительно громко раздавались в тишине. За ручьем начиналась местность, которую люди называли Ханаан.

Направляясь в то же болото, что дает начало Туларозе, Ниггер-Хед течет прямо на юг, чтобы впасть в Блэк-Ривер в нескольких милях к западу от Шарпсвилля, в то время как Тулароза течет на запад, чтобы встретиться с той же рекой в более высоком месте. Воды Блэк-Ривер бегут с северо-запада на юго-восток. Так эти три потока образуют большой неправильный треугольник, известный как Ханаан.

В Ханаане жили сыновья и дочери белых приграничников, первыми заселивших эту страну, а также сыновья и дочери их рабов. Джо Лонгли был прав: мы — изолированная, замкнутая порода, самодостаточная, всегда ревниво относившаяся к уединению и независимости.

За Ниггер-Хед лес рос гуще, дорога сужалась, петляя по неогороженным сосновым полям, поросшим теперь живыми дубами и кипарисами. Не было слышно ни звука, кроме мягкого цоканья копыт по тонкой пыли и скрипа седла. Затем кто-то гортанно рассмеялся в тени.

Я остановился и пригляделся. Луна зашла, и рассвет еще не наступил, но слабый отблеск дрожал среди деревьев, и при его свете я различил смутную фигуру под поросшими мхом ветвями. Моя рука инстинктивно потянулась к рукоятке одного из пары дуэльных пистолетов, которые я носил, и сей жест вызвал еще один низкий, музыкальный смешок — сардонический, но в то же время соблазнительный. Я мельком увидел смуглое лицо, пару сверкающих глаз, белые зубы, обнаженные в наглой улыбке.

— Кто ты такая, черт возьми? — требовательно окликнул я.

— С чего это ты так поздно спохватился, Кирби Бакнер? — прозвучал с насмешкой ее вопрос. Акцент был экзотическим и незнакомым; в нем чувствовался легкий негроидный призвук, но он был таким же влекущим и чувственным, как фигура обладательницы голоса. В блестящей копне темных волос бледно мерцал в темноте большой белый цветок.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я. — Хижины ниггеров далековато отсюда. Да и я тебя, если что, не знаю!

— Я прибыла в Ханаан после твоего отъезда, — ответила она. — Я живу на ручьевине, но что-то заплутала. А мой бедный брат повредил ногу и не может больше идти…

— Где твой брат? — спросил я обеспокоенно. Ее безупречный английский застал меня врасплох — слишком уж я привык к неуклюжему жаргону чернокожего люда.

— Там, в лесу… далеко позади! — Она указала на чащу завлекательным движением своего гибкого тела, а не жестом руки, дерзко улыбаясь при этом.

Я знал, что никакого раненого брата не