Сошествие тьмы - Дин Кунц

Они все еще лежали в кровати. Все еще лежали обнявшись.

Ребекка сказала:

— У полиции было только мое описание убийцы.

— Шестилетний ребенок — не лучший свидетель.

— Они очень старались отыскать след подонка. Они действительно старались.

— И взяли его?

— Да, но слишком поздно.

— Что ты имеешь в виду?

— Понимаешь, в тот день он унес из закусочной двести долларов.

— И что же?

— Это было двадцать два года назад.

— Ну и?..

— Тогда две сотни были большими деньгами. Конечно, не состояние, но сумма немалая.

— Не пойму, к чему ты клонишь?

— Ему это показалось легкой добычей.

— Не слишком легкой. Он же убил человека.

— Но он необязательно должен был стрелять. Просто в тот день он хотел кого-нибудь убить.

— Ладно. Значит, своим извращенным умом он решил, что это просто.

— Прошло полгода.

— Полиция так и не добралась до него?

— Нет. И ему это стало казаться очень простым делом.

Джеку стало плохо. У него свело живот.

Он сказал:

— Ты хочешь сказать, что...

— Да, именно.

— Он вернулся?

— С пистолетом. С тем же пистолетом.

— Но ведь для этого надо быть полнейшим идиотом?

— Наркоманы рано или поздно превращаются в идиотов.

Джек замолчал. Ему не хотелось слышать конец этой истории, но он знал, что Ребекка ее доскажет. Она хотела рассказать именно ему, она не могла не рассказать.

— За кассой стояла моя мать.

— Нет!

Джек сказал это тихо, но с силой, как будто его протест мог что-то изменить.

— Он выстрелил в нее.

— Ребекка!!!

— Выстрелил в нее пять раз.

— Этого... ты не видела?

— Нет. В тот день меня в закусочной не было.

— Слава Богу.

— На этот раз они его поймали.

— Но слишком поздно.

— Слишком поздно. Именно после этого я твердо решила, кем стану, когда вырасту. Я хотела стать полицейским, чтобы предотвращать подобные убийства, когда подонки стреляют в отцов и матерей, оставляя детей сиротами. Ты помнишь, тогда не было женщин-полицейских? Я имею в виду настоящих полицейских. Были женщины на бумажной работе в полицейских управлениях или связистки. Мне не с кого было брать пример, но я верила, что когда-нибудь мои планы сбудутся. Я была полна решимости. В мечтах я представляла себя только полицейским. Я не думала о том, что выйду замуж, заведу детей, потому что мысленно была готова к тому, что когда-нибудь придет подонок и застрелит моего мужа или разлучит меня с детьми. Какой же тогда в этом смысл? Я хотела стать полицейским, только полицейским. И я им стала.

В детстве и юности я так сокрушалась, что в тот ужасный день ничего не сделала для отца. И до сих пор виню себя в смерти матери: я ведь не смогла дать полицейским четкого описания убийцы. Если бы я смогла им помочь, может быть, полицейские успели бы поймать убийцу до того, как он расправился с матерью. Я возненавидела себя. Стать полицейским и останавливать подобных сволочей — таким представлялось мне искупление собственной вины. Вероятно, звучит это ненаучно, но близко к истине. Именно эти чувства определяли мои поступки.

— Тебе не в чем себя винить. Ты сделала все, что могла. В конце концов, тебе было всего шесть лет.

— Знаю и понимаю это. Но чувство вины не только не исчезает, а временами обостряется. Думаю, мне так и не избавиться от него. Даже ослабев со временем, оно все равно останется со мной.

Так вот почему Ребекка Чандлер такая, какая она есть! Он понял, почему ее холодильник забит продуктами: после детства с его несчастьями и горем набитый продуктами холодильник создавал ощущение стабильности и безопасности. Такая Ребекка заставляла себя уважать, еще больше притягивала к себе. Да, она была женщиной, не похожей на других.