Крест в круге - Дмитрий Герасимов

Вадим растерялся. Его диссертация оказалась никому не нужной грудой потерянных сил и времени. Его стипендии аспиранта не хватало даже на то, чтобы купить килограмм мяса на рынке. Его перестали приглашать на конференции, круглые столы и ученые советы, потому что приглашать было некому и некуда. Редакции ученых журналов потихоньку умирали, а те, которые выживали, теперь просили у Вадима «исторических открытий с учетом реалий сегодняшнего дня».

– Это как, простите? – недоумевал тот.

– Вы же занимались Ежовым и Шолоховым, – радостно поясняли в редакции. – Вот и напишите статью про то, как жена наркома изменяла ему с великим советским писателем. Расскажите подробно, как это было и где все происходило. В деталях.

– А зачем? – устало интересовался Вадим.

– Как? – удивлялись в редакции. – Это ведь новый исторический факт! Доказанный! Но подробностей еще никто не опубликовал. Представьте себе заголовок: «Шолохов и жена Ежова занимались сексом на подоконнике гостиницы «Националь»! И фотографию этого подоконника дадим! Тираж разлетится мгновенно!

– Во-первых, это заблуждение, – пытался возражать Вадим. – Вернее – болезненный бред самого Ежова. Никаких любовниц в «Национале» у Шолохова не было. А если и были – зачем одним порядочным людям рассказывать об этом другим порядочным людям?

В редакции наступала тишина. На Вадима пялились с театральным изумлением.

Борис не находил себе места. Он переживал за сына, встречал его в коридоре, когда тот возвращался из очередного безуспешного похода по редакциям, заглядывал ему в глаза и со вздохом возвращался на свою раскладушку.

Последнее время Борис заметно сдал. Он чувствовал изматывающую слабость во всем теле и головокружение. Теперь большую часть времени он проводил, лежа на раскладушке и уставившись в потолок слезящимся от тоски и усталости глазами. Он вспоминал свои собственные мытарства в те времена, когда он еще обивал пороги редакций и издательств, и теперь сочувствовал Вадиму. Он страдал еще и от того, что ничем не мог помочь сыну, не мог даже просто утешить его.

Однажды холодной февральской ночью 1995 года Борис сел на своей раскладушке и вслушался в темноту.

– Вадька… – позвал он негромко. – Ты спишь?

Вадим пошевелился на кровати и вздохнул.

– Я хочу сказать тебе что-то важное, сынок… – Борис облизал губы и чуть прикрыл глаза от нового приступа головокружения. – Вернее, прочитать…

Он с трудом встал, подошел, покачиваясь, к секретеру и извлек из его недр небольшую картонную коробку – похожую на те, что пирамидами грудились когда-то в ташкентском архиве.

Вадим повернулся на кровати и с интересом наблюдал за отцом. Тот поставил коробку на пол, сел перед ней и любовно вытер ладонью пыльный картон.

– Это мое сокровище, – пояснил Борис. – Вся моя жизнь.

Он аккуратно распечатал ссохшиеся листы и по очереди выложил на край письменного стола старый, шуршащий журнал «Юность Востока», стопку пожелтевших газетных вырезок, клочок мятой бумажной салфетки, потрепанную тетрадь в клеенчатом переплете и плоскую металлическую пластинку с неровными, зубчатыми краями.

Ночь за окном подернула пустым лунным глазом, и холодный железный предмет на столе вспыхнул зловещей эмблемой.

– Это – ножичек для бумаг, – пояснил Борис, поймав удивленный взгляд сына, – Я нашел его, когда работал в ташкентском архиве. Смотри…

Он взял со стола пластинку и клочок салфетки и попеременно поднес их к лицу Вадима.

– Видишь, как странно… Рисунки похожи. А между тем они сделаны разными людьми и в разное время… Но я собирался тебе показать что-то другое…

Он вернулся к столу, придвинул к нему стул и тяжело сел.

– Вот здесь… Моя тетрадь… Это главная вещь во всей моей жизни. Я никогда не расставался с ней, носил повсюду, прятал от воспитателей и надзирателей, скрывал от жестоких сверстников… И писал. Все время писал. Месяц за месяцем. Год за годом. Я написал жизни моих самых близких людей.

Он вдруг обернулся, и даже в темноте было видно, как сверкнули его глаза.

– Сынок… – голос Бориса стал глуше. – Я написал и твою жизнь…

Он полистал тетрадь, вглядываясь в потрепанные страницы, ловя ими лунный свет, как когда-то в далеком детстве, на кровати, в душной комнате интерната.

– Я хочу прочитать тебе кусочек твоей жизни, – продолжал он, переходя почти на шепот.

Мучительный приступ головной боли струйкой жидкого свинца медленно сползал по сосудам и артериям в сердце.

Вадим с тревогой вглядывался в сгорбленную фигуру отца. Тот покачнулся за столом, зажмурился и замер. Но через мгновение выпрямился и решительно поднес тетрадь к глазам.

Его голос теперь звучал ровно, лишь иногда досадливо царапая хрипотцой:

– Это последняя глава романа, который называется «Отель N». И последняя глава твоей жизни, мой мальчик…

Борис читал долго, то повышая голос, то опуская почти до шепота, то делая длинные паузы, то словно торопя события, которые предрекал.

«Мать, отец и сын приблизились друг к другу.

– Мы теперь всегда будем вместе, – прошептала мать. – По вере моей…

– А кого же убили сегодня в двести двадцать втором номере? – спросил отец.

– Моего сына, – горько ответил юноша.

– Нашего внука, – сказала мать.

– Но его нет с нами, – возразил отец.

– Его с нами нет, – подтвердила мать. – У него – другая судьба…

Все трое оглянулись печально на людей, беспокойно суетящихся возле комнаты, и, взявшись за руки, медленно двинулись по коридору – навстречу тому началу, которое всегда непременно следует за концом.

Круг замкнулся».

Борис замолчал и медленно закрыл тетрадь. В комнате повисла дрожащая тишина. Было слышно, как шевелятся занавески на окнах, прогоняя холодную февральскую ночь 1995 года.

И вдруг среди этой сосущей, вяжущей тишины пронзительно завыл Пунш. Вадиму показалось, что сердце остановилось и глыбой сколотого льда сорвалось вниз.

Еще через мгновение распахнулась дверь, и в комнате вспыхнул свет. На пороге стоял Матвей. Он испуганно протер глаза и уставился на Вадима.

– Что здесь происходит? Ты почему не спишь?

Из-за его плеча выглянула сонная тетя Наташа.

– Пес совсем сдурел! Сейчас весь дом разбудит!