Не оглядываясь - Мария Галина

– Добро пожаловать, мил человек!

Окна в зале зашторены, в камине только пепел, пылью подернутый, а посредине залы стоит старичок, хилый такой, чуть сгорбленный.

– Ты, – говорит, – никак грозу переждать решил. Милости прошу.

Я оглядываюсь – зала тоже тихая, пустая, факелы на стенах не горят, только пара свечей в подсвечнике на столе чуть теплится, и стол пустой – ни скатерти, ни приборов, ничего… И тихо-тихо, даже мыши в соломе не шуршат.

Ох, братцы, как мне страшно стало. Стою и крою про себя Жана последними словами.

– Я, сударь, мимо проходил. Позволите – грозу пережду и дальше пойду, а может, сделаете милость, на работу наймете. Я странствую налегке, тут наймусь, там поработаю…

Он ручки сухонькие потирает.

– Нет, – говорит, – мне работники не нужны. Хозяйство у меня маленькое, коза да куры… Я за ними сам ухаживаю.

– Так ведь печь натопить, воды натаскать…

– Мне, мил человек, много не надо.

Мне аж стыдно стало. Тихий человек, любезный… А на него поклеп все возводят.

Я и бухнул:

– А в округе говорят, ты, мол, людоед!

– Темный у нас люд, – говорит хозяин замка, – безграмотный. Вот если бы было просвещение распространено повсеместно и селяне тянулись к свету науки, то суевериям быстро конец бы пришел. А их только в кабак и тянет…

– Вон дверь у тебя сама собой распахивается!

– Механизм, и больше ничего, – говорит он, – вон блок укрепленный, вон веревка. Что ж я буду под дождем бегать дверь открывать?

– Что обращаться можешь во всяких зверей…

– Суеверие, – отвечает, – темнота и невежество. Ты вообще представляешь себе, как человек устроен?

– А как же. Смертная плоть и бессмертная душа.

– Волосяной покров, кожа и мышцы. Далее идут соразмерно расположенные внутренние органы. Как они могут трансформироваться в звериное тело? Это противуречит законам натуры.

– Жаль, – говорю, – я бы посмотрел на сие удивительное зрелище!

А сам думаю – уж очень он осведомлен о том, как человек изнутри устроен! Все ж таки наверняка людоед. С другой стороны, если не брать в расчет бессмертной души, человек отличается от животных только тем, что ходит на двух ногах. Взять, например, мою Салли…

– Добрый господин, – спохватился я, – раз уж ты столь щедр и милостив, то, может, и еда у тебя найдется?

– А как же, – говорит он, семенит к буфету и достает оттуда блюдечко, а на блюдечке высохший сухарик и корочка сыра.

– Благодарствую, – говорю.

А сам думаю, – это тебе не синебородый рыцарь, грозный, гневливый убийца женщин, это почтенный старец. Ну вот повернулся ко мне спиной, что бы мне его не шарахнуть подсвечником? Так ведь не могу… Жалко и его живую душу, и мою, бессмертную!

А все ж таки едет, едет карета к замку, а в карете король, и принцесса, и братец Жан… Разве что ребятишки вольные и правда задержат ее немного на дороге, дерево поперек положат, или что там…

– Господин, – говорю, – ты уж позволь, я в курятник схожу, курицу зарежу. Я ее так сготовлю, королю подать не стыдно будет!

– Питаться животной пищей, – отвечает он кротко, – для мыслящего человека неразумно. Потому как от мяса полнокровие, гневливость и избыточная отвага. Можешь пойти собрать яйца.

Ну что тут скажешь?

– Да возвращайся поскорее, – говорит, – потому как вон, гроза собирается.

– Да что мне, я не сахарный!

– Не в том дело, – говорит ласково, – а в том, что эта гроза как раз то, что мне требовалось для дальнейших изысканий! И коль уж ты здесь, то будь любезен, окажи мне одну услугу… Мне помощь требуется, а прислуга разбежалась вся.

– Располагай мной, сударь, как душе твоей угодно, – говорю я, а у самого поджилки трясутся.

Людоед он, вот те крест, людоед!

– Тогда пойдем, – возвысил он голос, – бог с ним, с курятником! Бери свечу и пойдем…

Там лестница в подвал была, он впереди идет, ключи от пояса отцепил, держит за кольцо, а я за ним, со свечой. Иду, рука у меня трясется, тень его на стене растет, огромная, синяя, дурак, думаю, дурак, средний брат, сам своей рукой себя в подвал на крюк разделочный подвешиваю! Ах, у него там на холоде все и хранится… И бочки для засола, и коптильня, и еще, как на бойне, такие тазы медные, в которые кровь сливают…

Прислуга разбежалась у него, у людоеда!

Он ключами гремит, дверь отпирает…

Ничего подобного в подвале-то и нету. А есть много такого, чего я и пересказать не могу: колдовские сосуды, стеклянные кувшины, шары, катушки какие-то медные, проволочки, столб железный посреди погреба от пола до потолка, а у столба…

– Отец мой, – говорит тихонько, – грозный победитель мавров, получил этот замок от старого короля… Однако я с ранней юности отринул кровавые игрища и обратил свой взор к познанию натуры… И родитель на смертном одре проклял меня, единственного своего сына, за то, что я пренебрег семейным поприщем и славный род опозорил.

С тех пор преследуют меня неудачи в моей науке, хотя, признаться, верить в то, что проклятие может неблагоприятно повлиять на ход научных опытов, – есть чистейшей воды суеверие, недостойное культурного человека.

– Это ты, сударь, зря, – говорю я, а сам еле зубы разжимаю, которые так и норовят стукнуть друг о друга, – ибо родительское проклятие – самое страшное, что может произойти с человеком.

– Предрассудки, – машет он рукой. – Признаю, я не только воинским долгом, я и семьей в азарте научных исследований пренебрег. Ибо, когда умирала в горячке супруга моя и маркиза, я, увлекшись, записывал симптомы и поздно лекаря вызвал.

Тут он хихикнул.

– Однако, – говорит, – эту беду я поправлю. Ибо после долгих лет исследований убедился я, что все в природе обратимо. И ежели можно жизнь отнять, то можно ее и вернуть.

– Да, коли ты сам Господь Бог.

– То, что Богу подвластно, то и человеку под силу. Огонь, скрытый в молнии, есть движущая сила… И приспособив эту движущую силу в небольшом количестве к мертвой мышечной ткани, можно заставить ее сокращаться, иными словами, вернуть ее в живое состояние, хотя и на небольшое время, пока движущий импульс не иссяк.

Вот тут я и взглянул на то, что к столбу было примотано. Высохший труп женщины, кожа что твой пергамент, лицо прядями светлых волос прикрыто, платье истлевшее, но видно, что парчовое было, дорогое…

– Кто это, господин? – спрашиваю я шепотом.

– Моя жена, – говорит он спокойно. – Когда скончалась супруга моя, я ее при соответствующей температуре сохранил в относительно неповрежденном виде по рецепту египетских мудрецов, с тем, чтобы, когда овладею тайной жизни и смерти, вдохнуть в нее жизненную искру и тем самым вновь обрести помощницу, разделяющую мои духовные интересы.