Закопанные - Александр Варго

Сава выдавил кривую усмешку:

– Куда уж еще менять-то? Уши отрезать?

– Экий ты капризный, – покачал головой Дикий. – Ничем тебе не угодишь. Впрочем…

Он поднялся со стула и вышел из кухни, а когда спустя минуту вернулся, в его руках были несуразные пластмассовые очки с прилепленными к ним громадным розовым носом и усами.

Дикий широко улыбнулся:

– Во. В самый раз. Примерь.

Сава хмуро взглянул на клоунские очки.

– Ты считаешь, это смешно?

– Я хотел тебя развеселить, – сказал Дикий, пожав плечами.

Он снова сел за стол и, наколов вилкой остывшую картофелину, отправил ее в рот.

– У тебя классная жена, – сказал он, не переставая жевать. – Она всегда мне нравилась. Фигурка – статуэтка.

– Спасибо, – отсутствующим голосом ответил Сава.

– Открой мне тайну, братуха. Твоя Олеся, она ведь… гм…

– Не мычи. Говори как есть, – резковато произнес беглый зэк.

– Она ведь, по сути, ребенок. Как ей удавалось в компании этой уголовщины не дать волю чувствам? Ведь такой, как она, сложно объяснить, что нужно потерпеть. Что нужно притворяться, будто вы незнакомы. Понимаешь, о чем я?

Некоторое время Сава молчал, и Дикий уже решил, что тот не желает обсуждать столь деликатную тему, как тот заговорил:

– Мы чувствуем друг друга. Иногда мы можем молчать часами, и нам уютно. Когда мне больно, это ощущение передается ей. Когда ей плохо, я тоже это сразу понимаю. Нам достаточно одного взгляда друг на друга, чтобы донести мысль, это как заряд тока по проводам – действует мгновенно. И это несмотря на то, что у нее разум малолетней крохи. Она живет эмоциями, а не рассудком.

Сава тяжело вздохнул:

– Когда мы шли по лесу, ей то и дело раздавали пощечины. Я ловил на себе ее умоляющие взгляды. Поверь, Дикий, лучше бы она плюнула в меня или выцарапала оставшийся глаз. Я чувствовал себя подонком, который сел в машину, отпихивая прочь собаку, которая все лето сторожила мою дачу. Все, мол, на хрен, я уезжаю!.. А она стоит и смотрит на меня с надеждой своими блестящими глазами. И все понимает… И когда я трогаюсь с места, она бежит за мной. Бежит, пока не падает в изнеможении…

У Дикого был настолько ошарашенный вид, словно наполовину съеденный хариус в его тарелке внезапно взбрыкнул, виляя своим запеченным хвостом.

– Ого… какие сантименты… – протянул он. – И это я слышу от человека, который уже второй десяток лет охотится за головами? Делает из них тсансы?^[20]

– Ты хочешь услышать мою исповедь? – вскинул голову Сава.

– Ладно, хватит.

– Хватит? Ни черта не понимаешь, Дикий.

– Все я понимаю, – возразил егерь. – Все пройдет, время лечит. Как душу, так и плоть. Ну, изнасиловали твою Олесю. Но это же тело. Ее тело, как и душа, принадлежит ей. Ну и в какой-то степени тебе. Вы ведь любите друг друга. Усвой, что даже если на твоей машине кто-то поездил, от этого она не перестает быть твоей машиной.

– Охрененная логика, – вспыхнул Сава. – Может, и тебе одолжить прокатиться, а?

– Перестань, я же образно. В общем, не гунди и хватит переживать насчет ваших шрамов. Их почти не будет видно. Вот только на щеке у Олеси останется рубец. Но я уже ничего не мог поделать, просто так рану не зашить. Там у нее сквозное отверстие. Но ничего, заживет. И нос тебе тоже приделать можно.

«Может, и можно. Только как насчет шрамов, которые внутри? И как насчет того, что Олесю изнасиловали?!» – хотел закричать Сава, но в последний миг остановился. Он взял со стола бутафорские очки с малиновым носом и надел их.

Дикий покосился на приятеля.

– А что, вполне себе, – хихикнул он. – Ты похож на спившегося Чапаева. Еще папаху и саблю.

Сава снял очки и, покрутив их, положил обратно на стол.

Насытившись, Дикий откинулся на спинку колченогого стула и задумчиво произнес:

– Я часто вспоминаю нашу первую встречу. Понесло меня сдуру в Подмосковье! Приятели охотники пригласили. Да вот только малость перебрали мы с бухлом, и я заблудился. Вышел из леса, вижу, в поле домик одинокий. Думал зайти, узнать, где хоть нахожусь, или воды на крайняк попить. А дальше…

Дикий засмеялся.

– А дальше как в сказке про Бабу-ягу. Сначала меня оглушили. Прихожу в себя и понимаю, что лежу на столе. Надо мной ты с пилой. А Олеся уже воду кипятила для варки тсансы… В общем, меня спасло мое красноречие… Еще бы чуть-чуть, и моя башка пополнила бы твою коллекцию. Только в засушенном и уменьшенном виде.

Егерь снял кепку, в которой сидел все это время, обнажив гладко выбритый череп, и, словно убеждаясь, что все на месте, на всякий случай пощупал голову.

Сава развел руки в стороны.

– Се ля ви. Считай этот день вторым днем рождения. Тебе повезло.

– И я о том же, – с довольным видом закивал Дикий. – Это просто чудо, когда я смог тебя переубедить, и ты понял, что я собой представляю. Эх… было время! Ну и в конце концов. Мы с тобой почти коллеги!

Егерь сцепил руки за затылком, глядя куда-то в потолок.

– Да, кстати. Ты вроде говорил, что вы ждали ребенка?

– Ждали, – сухо отозвался Сава. – Родился мальчик, Гена. С врожденным пороком сердца. Он умер через восемь месяцев. Олеся… Она очень переживала. Мы…

– Ладно, оставим тему, – торопливо сказал Дикий, видя, как у Савы предательски дрогнул голос. – А вот мне с женщинами вообще не везет. За всю свою жизнь мне нравилась только одна. Но и она исчезла.

Дикий кашлянул, словно желая потянуть время. – Есть у меня кое-какие подозрения… Ну да ладно. Это совершенно другая история.

Он оторвался от стула, положив крупные руки со сбитыми костяшками на стол.

– Судьба специально столкнула нас. Чтобы мы помогли друг другу, сечешь?

– Безусловно.

Помедлив, Сава спросил спокойным голосом:

– Ответить мне на один вопрос, Дикий.

Егерь нахохлился:

– Чего еще?

– Где они?

– Они? Ах, ты об этих… Где обычно. Пока ты дрых после того, как я зашил твой шнобель, я сделал им по уколу. Потом провел санобработку, и они ждут своего часа.

– Санобработку? – переспросил Сава, и Дикий кивнул.

– Я хочу посмотреть на них.