Царь Кровь - Саймон Кларк

Через неделю после того дня, как таинственный газ затопил Лидс, я вышел из дому и пошел в сторону леса. Были сумерки. Небо выгнулось над головой синим потолком, над горизонтом подмигивала Венера, дорога вилась по лугу.

В доме не было еды, и теперь я питался у Бена Кавеллеро. Ужин был через час.

Видите ли, у меня эта вечерняя прогулка стала входить в привычку. Это был оазис мира вдалеке от лагеря беженцев, где сотни ссор вспыхивали среди сорока тысяч человек, по горло сытых жизнью локоть к локтю.

Из травы выбежал кролик. Интересно, сколько он еще так проживет в двух шагах от этих вечно кипящих котлов. Ни одно животное не могло чувствовать себя в безопасности рядом с тысячами голодных ртов на Миле Короля Элмета.

Я шел медленным задумчивым шагом. Мысли текли конвейером. Иногда мне представлялись мертвые старики в доме призрения, или мать с дочерью, предложившие мне себя в невольницы, или недавняя пожилая пара, забившая камнями черного Лабрадора. У них в глазах был жадный блеск; им предстоял хороший ужин.

Дело было в том, что я стал плохо спать. Когда мне удавалось заснуть, возвращался все тот же сон. Каждую ночь являлось… что же это было?

Я не знал, понятия не имел. Часто я вообще ничего не видел, но просыпался, задыхаясь от ужаса, в холодном поту.

Во сне я ощущал, как что-то… нет, кто-тодавит на меня сверху всей тяжестью. Как будто борец-тяжеловес, навалившийся на грудь и придавивший лицо огромной ладонью, вдавливал мне голову в подушку.

Иногда я просыпался и видел… Нет, снова не то. Описать трудно. Я не видел, я чувствовал,что в моей комнате кто-то есть. То ли привалившись спиной к стене, то ли ближе, может, наклоняясь надо мной, заглядывая в лицо. Я ощущал какой-то мощный силуэт, чью-то грубую силу. И злобность. Как будто этостояло в темноте, не двигаясь.

И я чувствовал, что этомной заинтересовалось. Как энтомолог, нашедший новую бабочку, которую надо наколоть на булавку.

И я знал, что оно каждую ночь возвращается меня изучать или сесть на меня, наступить босыми серыми ногами мне на грудь. Не в силах шевельнуться, не в состоянии крикнуть от ужаса, поражающего меня молнией, я лежал, парализованный страхом.

А оно заглядывало мне в лицо, и его серая морда приближалась к моему лицу, как ваше лицо к этой странице, оно тянулось вперед и хватало…

(Босые серые ноги? Откуда я это взял? Босые серые ноги, больше, чем у обезьяны, только с короткими тупыми пальцами, с треснувшими почерневшими ногтями…)

Откуда взялся этот образ?

Я ничего не видел. Мне это только снилось. Дурацкий кошмар.

И я, идя по дороге, вытряхивал из мозгов образ этого серого человека…

Серого человека?

Пораженный внезапностью этих слов, прозвеневших в сознании, я остановился как вкопанный. Почему я так подумал?

Минуту назад я бы даже не мог сказать, что думал о сером человеке. И только сейчас пришло это название, будто я начал вспоминать забытое.

Сердце заколотилось о ребра, по коже побежал мороз, живот скрутило страхом. Мне это не понравилось. Совсем не понравилось. Почему я… Почему я так до судорог боюсь обрывков припомненного сна? Потому что ведь это всего лишь сон?

Небо над головой темнело. Страх повис надо мной, как живой, как что-то темное и ужасное с огромными крыльями, машущими в призрачно-медлительном ритме сердца умирающего.

Я протянул руку и схватился за кол изгороди, схватился так крепко, что занозы впились в ладонь. Я вздрогнул… и еще раз. Было так, будто я сантиметр за сантиметром ухожу в ледяную воду.

– Слушай, Рик, кретин ты гребаный! – рявкнул я сам на себя. – Это сны, это не взаправду. Это не воспоминания о том, что было. Только сон, черт тебя побери, понял?

То есть как? Не вроде той штуки в лесу в ночь вечеринки у Бена Кавеллеро, которая…

Бах! Бах!

По долине прокатились выстрелы. В лагере было беспокойно. Что-то случилось, что солдаты у ограды могли остановить только выстрелами в воздух.

Я перебрался через изгородь и сел на крутой склон холма глядя на лес, мимо карпового пруда, посиневшего от отражения неба, в сторону лежащего вдалеке Лидса. Пожары теперь горели постоянно, как светящиеся желтые пузыри. И что-то странно мирное было в этой картине. Доносящийся из лагеря шум приглушало расстояние.

А пока я сидел, земля шевельнулась. Ничего особо драматичного, а просто будто я сижу в лодке на тихом пруду. И снова легкая рябь. Меня плавно подняло на сантиметр и плавно опустило обратно.

И все. Ни звука. Ни дрожи. Только ощущение плавного подъема и опускания. Потом это случилось снова. И снова. И снова.

Я встал и огляделся. Все было на своих местах.

Глянув в строну Лидса, я увидел вспышки света. Не зарницы, потому что не было туч. Длинные, медленные пульсирующие вспышки яркого света. Я их насчитал пятнадцать, потом они прекратились. Через пару минут снова зашевелилась земля, на этот раз заметнее. И все еще не было ни звука. Мирный вечер.

Через некоторое время я разглядел поднимающиеся над Лидсом клубы туч. Уже почти стемнело, но они выделялись снежными горами на фоне неба. Как облака над башнями-градирнями. Но только куда как больше.

У меня за спиной послышались крики. Группа мужчин лет девятнадцати-двадцати бежала ко мне с холма. Они орали и смеялись, даже отсюда было видно выражение их лиц – нетерпение пополам с жадностью.

Они несли женщину. Она кричала, на бедрах у нее была кровь. Она была голой.

Кажется, это была женщина, которая несколько дней назад остановила меня на улице. Кэролайн – так ее звали. Кэролайн Лукас и ее дочь Порция.

Банда бежала ко мне, но в последний момент свернула – дорогу им перегородила изгородь. Они направились к группе деревьев. Мелькнули глаза женщины, карие глаза, которые тогда смотрели на меня с такой верой и надеждой, были замутнены ужасом. На секунду ее взгляд встретился с моим, в нем вспыхнула надежда отчаяния. Она что-то мне крикнула, потом банда стала распевать:

ЗАБАРАТЬ ЕЕ ДО СМЕРТИ! ЗАБАРАТЬ ЕЕ ДО СМЕРТИ! ЗАБАРАТЬ ЕЕ ДО…

Как речитатив футбольных болельщиков, снова и снова, дикий и жадный крик.

Я сидел на холме, глядя, как горит Лидс. Через пять минут речевка затихла вдали. Я встал и пошел вниз.

Почему-то по коже бегали мурашки. Резко чувствительными стали ладони и веки. Трудно было избавиться от ощущения, что я покрылся грязью, и она въедается в кожу, и от нее чешется шея, руки и живот.

Я прибавил шагу и скоро оказался на берегу карпового пруда. Зеркало площадью чуть больше футбольного поля рябило в свете звезд.