Проклятые - Эндрю Пайпер

Кардиолог был другим посетителем, которого я действительно желал видеть. И у меня складывалось ощущение, что ему самому не было особой нужды заходить ко мне так часто, как он это делал. Казалось, он проявляет особый интерес к тем, кто подобно мне побывал у самого края. Жизнь и смерть. Резкая черта на зыбком песке. Возможно, именно этот интерес прежде всего и привел его в эту профессию.

– Дэнни Орчард! – воскликнул он, зайдя в мою палату однажды. – Что же вы не сказали мне, что вы знаменитость?

– Да какая там знаменитость! Совсем нет. В лучшем случае – второй состав.

– Ладно скромничать. Некоторые медицинские сестры сказали мне, что видели вас по телику, а они очень серьезно относятся к телевизору. Они даже принесли на работу вашу книжку, только стесняются попросить вас ее подписать. Так что я вызвался им помочь.

С этими словами он достал из сумки, висевшей у него на плече, три экземпляра «После», положил их ко мне на кровать, а поверх поместил шариковую ручку.

– Вы не против? – поинтересовался он.

Я спросил, как зовут медсестер, и сделал несколько автографов на титульных страницах. При этом краешком глаза я заметил, что кардиолог с некоторым изумлением смотрит на меня. Это было то самое выражение, которое я уже несколько лет все чаще замечал у окружающих. Любопытство, которое возникает, когда оказываешься рядом с кем-то, кто, возможно, разгадал Великую Тайну Жизни.

Когда я закончил подписывать книги, он кивнул на них и сказал:

– Я человек науки. Ни разу в своей жизни не видел призраков, духов и тому подобного. Но в детстве я ходил в католическую школу. Так что я в курсе насчет того, что случится с нами, когда мы уйдем. По крайней мере, предполагается, что я должен в это верить. И по роду моей работы часто бывает так, что я оказываюсь последним, кто видит человека перед тем, как его не станет. Но должен сказать, такого, как вы, вижу впервые. Вы дважды возвратились оттуда.

– На самом деле теперь уже трижды.

– Ну, вот, видите? Думаю, если бы я увидел вас по телевизору и вы бы сказали то, что сказали сейчас, я бы посчитал вас психом.

– Возможно, я тоже.

– Я имею в виду, что знаю вас как более-менее нормального человека. Что вызывает у меня желание задать вам один вопрос: в этом последнем случае у вас сохранились хоть какие-то воспоминания о том, что вы ТАМ увидели?

– Да…

– Ну, и как это было? Как выглядят небеса? Там что-нибудь изменилось по сравнению с тем, что вы видели в прошлый раз?

В этот раз я попал не туда. Там был кто-то, кто пытался увести меня по другому пути.

– Это было очень похоже на Детройт, – ответил я.

Однажды, проснувшись днем после очередной порции процедур, я увидел у себя в палате нового посетителя. Это была одна из тех приторно-ласковых волонтеров, которых я достаточно насмотрелся в больничном холле. Они катали тележки, доверху набитые газетами, журналами и всякими плюшевыми зверушками. До сих пор подозреваю, что они тусовались в госпитале, мотая какой-то условный срок, и считали часы до его окончания, раздавая журналы трехмесячной давности, вместо того чтобы сидеть в колонии для несовершеннолетних. А может, они и вправду были добрыми ребятами, искренне стремившимися помочь?

Именно это я хотел спросить у девчушки, которая как раз стояла спиной ко мне и доставала из своей тележки газеты. Пока я обдумывал, как бы повежливее сформулировать свой вопрос, девушка заговорила сама:

– Специальная посылка для мистера Орчарда.

Все замерло вокруг. Ее спина, длинные волосы, лежащие на розовом халатике, и шаги в холле за дверями. И оглушительная тишина.

Нелегко было разыскать это место, скажу я тебе. Но кто ищет, тот всегда найдет.

Девушка обернулась. Увидев выражение ужаса в моих расширившихся глазах, она изобразила на своем лице деланый страх, рот ее превратился в черный овал.

Нет!

Это не было словом или сдавленным криком. Это было безнадежное отрицание, которое я чувствовал всякий раз, когда она подходила ко мне. Отчаянное желание, чтобы она ушла прочь, которое так никогда и не сбылось.

Она вложила мне в руку газету.

Я сразу узнал ее, хотя много лет не смотрел на нее. «Детройт Фри Пресс» за 9 июля 1989 года. Тот самый номер, который сунули нам под дверь дома в Ройял-Оук на следующее утро после пожара, забравшего наши с Эш жизни. Заголовок в углу первой страницы был надорван папой, а сама газета лежала в кухне на столе, но к ней никогда не прикасались. «ТРАГЕДИЯ НА ПОЖАРЕ УНЕСЛА ДВЕ ЖИЗНИ. БРАТ И СЕСТРА ПОСТРАДАЛИ В ОГНЕ. ОСТАЮТСЯ ВОПРОСЫ».

Я поднял глаза, она была здесь. Зыбкое марево у изножья кровати.

Эш подняла руку и прикоснулась к пакету для внутривенных инъекций, висевшему рядом. Подержала на весу, словно оценивая его тяжесть, качнула. А потом ее пальцы сжали прозрачный пластик. Пакет сжался, и жидкость стремительно хлынула по трубке в мою руку. Вена мгновенно вздулась, и тут же руку пронзила острая боль. Плечо мгновенно онемело, а грудь словно охватило огнем.

Тогда она разжала пальцы.

Мешочек тут же распрямился, всасывая содержимое трубки. Вместе с ним туда попала и кровь из вены. Она заклубилась в прозрачной жидкости, окрашивая ее в алый, а затем еще более темный цвет.

Эш снова сжала пакет с раствором.

И теперь боль нашла свое место. Мое сердце. Мне показалось, что его сжали тисками.

У меня чуть глаза не вылезли из орбит. Их застлала красная пелена. Тяжелыми молотками застучало в висках.

И откуда-то из страшной близости донесся запах Эш. Ее губы, горячие и сухие, прикоснулись к моему уху, обдавая его ледяным холодом.

Я скучаю по тебе, Дэнни, дружок.

Я вслепую ударил кулаком туда, где она стояла, но попал по пустому месту. Только пакет с раствором качнулся на подвеске. Я открыл глаза.

Раствор был кристально прозрачным. Боль в груди исчезла, словно ее никогда не было.

Никакой Эш.

Никакой газеты на кровати.

И все же остался запах. Неуловимый след духов, от которого я, шатаясь, попытался избавиться в ду́ше, а там, промахнувшись мимо раковины, долго блевал на пол.

Я скучаю по тебе…