Предначертание - Вадим Давыдов

Вышел Шлыков, поддерживаемый с двух сторон Тешковыми. Полковник сам ещё передвигался плохо, но залёживаться Гурьев ему не давал. Он взглянул на жуткий груз в подводе, отвернулся. Гурьев склонился к его уху и прошептал:

— Думаешь, не будут тебе эти дети во сне приходить, атаман? Будут. И мне будут.

Он повернулся к Котельникову:

— Прохор Петрович. Распорядись, я в этих делах плохо ориентируюсь. Батюшку привезите, ну, ты сам знаешь. Сотням – полная боевая готовность.

Котельников кивнул и вскинул руку к папахе.

Вечером, выслушав доклады разведчиков и разложив на столе карты, Гурьев сказал:

— Если я правильно понимаю, маршрут они свой завершили и теперь должны возвратиться за речку. Вряд ли они пойдут другой дорогой, — он указал на карте предполагаемое направление движения красного отряда. — Скорее всего, именно здесь они пойдут. Поэтому мы тоже сюда выдвигаемся и будем их ждать. По численности они примерно равны нам, но наше преимущество – они нас не ждут. Основные силы заняты по линии границы и железки, так что здесь, в оголённых тылах, эта мразь себя чувствует вполне в безопасности. Вот на этом мы их и поймаем.

Отряд выдвинулся в долину Тыншэйки, занял назначенные позиции. Всё произошло именно так, как и предполагал Гурьев. Красные втянулись в узкий проход, из которого открывался выход на оперативный простор, откуда до границы оставалось не более пятидесяти вёрст… Сначала прицельный залп охотников выбил командиров. Отряд в панике завертелся. И тут по ним ударили свинцовые струи из шести пулемётных стволов. А подготовке пулемётных команд Гурьев уделил самое пристальное внимание.

Бой, — если расстрел полутора сотен всадников можно назвать боем, — закончился, не начавшись. Когда замолчали пулемёты, со склонов сопок слетели с шашками наголо две полусотни шлыковцев. Гурьев, поворачивая Серко на мелководье, подвёл итог, посмотрев на Котельникова:

— Неплохо для первого раза. Кто бежал – бежал, кто убит – убит. Потери?

— Никак нет.

— Это радует, — он усмехнулся. — Разрешаю вопрос, есаул.

— Что с ранеными делать?

— Какими ранеными? — удивился Гурьев. — Ничего про раненых не знаю. И знать не хочу. Ещё вопросы?

— Никак нет, — Котельников чуть привстал на стременах, лицо его пошло красными пятнами.

— С бандитами не воюют, — тихо проговорил Гурьев, не сводя глаз с казака. — Бандитов режут, как паршивых овец. Делай, как я!

Он спешился, вынул «люгер» из притороченной к передней луке седла кобуры, загнал патрон в ствол и, подойдя к одному из шевелившихся партизан, выстрелил почти в упор. Пуля подействовала, как сверхскоростное сверло в сочетании с паяльной лампой, разворотив череп и выплеснув кровь и ошмётки мозговой ткани на мокрую гальку. А Гурьев, беззаботно что-то насвистывая, двинулся дальше. Второй выстрел. Третий. Ух ты, подумал Котельников. Ну, мы… Мы – ладно. А в тебе-то это откуда? Неужели и вправду – оттуда, из мёртвого этого дома?!

У новичков зрелище это вызвало вполне понятные чувства. Бывалые держались получше, но… Кто чего не понял, поймёт со временем, подумал Гурьев. Война – дерьмо и мерзость, и тот, кому нравится воевать, подонок и сумасшедший. А мне, кажется, нравится.

Он увидел, как кто-то из казаков потянул из ножен шашку.

— А-а-атставить!!! — взревел Гурьев. — Пуля в голову, и никаких упражнений, вашу мать!!! Кто ещё не уразумел?!

Они вернулись в станицу уже на закате. Пелагея шагнула к нему из толпы, пошла рядом, держась рукой за стремя, не говоря ни слова. Гурьев наклонился, погладил её по плечу.

На майдане Гурьев построил отряд:

— Поздравляю новичков с боевым крещением, и всех вместе – благодарю за службу. Казакам – отдыхать. Командиры – ко мне.

Он вернулся домой, отпустив людей. Он уже привык называть это место домом. Это и есть мой дом, подумал Гурьев. Здесь и сейчас. Полюшка. Голубка моя. Что же мне делать? Кто-нибудь, чёрт возьми, знает ответ?!

Освободившись от оружия и портупеи, он устало опустился на лавку у окошка, улыбнулся Пелагее. Она подошла к нему, села рядом. Гурьев, вздохнув, повернулся и вытянулся вдоль лавки, положил голову женщине на колени, закрыл глаза. Она погладила его по волосам, по лицу:

— Бедный ты мой. Господи Иисусе, что ж, война эта проклятая, — кончится когда-нибудь?!

— Нет, — усмехнулся Гурьев. — Не кончится. Наши все целы – и слава Богу. А чего же ещё искала душа моя, и я не нашёл?

Не прошло и недели, как секреты и разведчики доложили о новом партизанском отряде красных. Гурьев распорядился не вступать в боевое соприкосновение с ним, выждать. Было понятно, что этот отряд отправился по следам предыдущего. Людская молва разукрасила подвиги шлыковцев такими цветами, что, приняв их за чистую монету, следовало всех немедленно произвести в полные георгиевские кавалеры. Ни дня без песни, подумал Гурьев. Интересно, сколько нам ещё ждать, пока пришлют дивизию? Он не боялся. Что толку бояться.

Был уже вечер, когда в избу ворвалась запыхавшаяся девчонка:

— Тёть Пелагея, тёть Пелагея! Катерина-то, с Покровки! Рожает!

Пелагея стала собираться.

— Куда?! — рыкнул Гурьев. — Красные где-то рядом рыщут. Полюшка!

— Да как же, родненький? — Пелагея остановилась, улыбнулась смущённо. — Как же без меня-то?

— Ты что, клятву Гиппократа давала? — зло спросил он, понимая, что Пелагея поедет. — Полюшка.

— Клятву? Каку таку клятву, Яшенька, ты что?

— Ничего, — он встал, шагнул к женщине, обнял, прижал к себе. — Смотри, осторожно, голубка моя. Если что подозрительное, сразу прочь скачи. Обещаешь?

— Обещаю, Яшенька, — Пелагея подняла руку, погладила его по волосам, по щеке. — Ты не возражай. Ничего не будет со мной, я ж ведьма, забыл, что ли?

— Смотри мне, — Гурьев тихонько её встряхнул и повторил: – Смотри. В оба смотри, Полюшка.

Роды были первые и долгие. Вообще роженица давно, ещё с первых месяцев, вызывала у Пелагеи беспокойство, она даже несколько раз заезжала в Покровку проведать молодуху, проследить, всё ли в порядке. Она вымоталась так, что едва держалась на ногах. Малыша запеленали и унесли, орущего, а Пелагея присела, взяла кружку, наполнила водой…

Они ввалились в курень, — Пелагея и ахнуть не успела. Встали вокруг, ещё разгорячённые скачкой, воняющие конским и собственным потом, кислым запахом сбруи, дышащие тяжело и надсадно…

— Встать, сука белогвардейская!!! — Толстопятов ткнул Пелагею в бок стволом «нагана». — Ишь, расселась!

Ещё двое схватили под руки, не давая опомниться, вздёрнули вверх. Пелагея посмотрела на них. Смолчало на этот раз сердце-вещун. Видать, кончилась жизнь моя, подумала Пелагея, и улыбнулась. Страха не было. Ярость, — неукротимая ярость разворачивалась в ней огненной пружиной.