Вещные истины - Рута Шейл

– Уже откопал памятную кружку Шталага? Или… Что там у вас ценится сильнее всего? Перчатки из человеческой кожи?..

Герман со всей силы бьет кулаком по столешнице и вылетает из кухни. Бокалы падают, шампанское мгновенно впитывается в скатерть.

– Извините, – бормочу я, выбираясь из-за стола. – Я все уберу. Извините.

Настя провожает меня взглядом широко распахнутых глаз.

Я догоняю его в темной прихожей, где он безуспешно пытается отыскать свои ботинки.

– Куда ты собрался? Тебя убьют!

Схватив за рукав, я тащу его к лестнице, тычками в спину заставляю подняться в мансарду и закрываю дверь.

– Что? Что такого особенного он сказал?

На Германе лица нет. Из прокушенной губы сочится кровь. Он трогает ее языком, но алая капля выступает снова.

– Твой друг считает, что я вскрываю могилы немецких солдат и обираю трупы.

– Как он догадался?..

Я слишком поздно осознаю двусмысленность вопроса. Герман, конечно, тоже ее не пропускает.

– Папенькин комнатный щенок неплохо разбирается в людях, – говорит он и добавляет несколько фраз, от которых у меня вспыхивают уши. – И ты, похоже, с ним согласна.

Мысль о перчатках из человеческой кожи камнем застревает в желудке, но те предметы, которые я видела в подвале дома братьев Терранова, отдают мертвечиной ничуть не меньше. Все это – вещи, взятые из рук мертвых, чтобы бесконечно напоминать живым о долгой, страшной, мучительной смерти.

И я признаюсь:

– В переносном смысле.

– А знаешь, ты права. Вы оба правы. Я – гробокопатель. Я ворую у покойников.

Первые капли дождя вторят ему тяжелыми ударами по крыше.

– Всем, что у меня есть, я обязан им. Но ведь это не страшно, правда?

Он проходит мимо, едва задевая меня плечом, и только возле самой двери, будто доверяя страшную тайну, шепчет:

– Я и сам – такой же.

Меня все еще переполняет сознание собственной правоты. Праведный гнев клокочет внутри, не позволяя окликнуть Германа и попросить его остаться. Я спускаюсь в квартиру, только когда вспоминаю, что у меня есть кое-что для него.

– Возьми, мне она ни к чему.

С этими словами я протягиваю фигурку фарфорового херувима.

– Не трать наследство на мертвеца, – говорит он мгновением позже, чем убирает руку, и мой подарок в нее не попадает.

Я не успеваю среагировать. Антикварная статуэтка фабрики «Мейсен» звонко встречается с кафельной плиткой.

Складки мантии, подставка с клеймом, ножки, обутые в коньки и тело херувима брызгами разлетаются в стороны. Крошечная голова откатывается к лестнице и бессмысленно глядит оттуда в потолок.

Герман смотрит на осколки, на меня и снова на осколки, и бережно, словно крышку гроба, притворяет за собой дверь.

* * *

Я открываю глаза со смутным ощущением беды. «Марк», – услужливо подсказывает память. Я вздрагиваю и зарываюсь под одеяло, но эту лавину не остановить – Герман, пытающийся вскрыть себе вены; Герман и Вио; Герман в нашей кухне, мои разбросанные вещи, мое разбитое наследство, и снова Герман, которого я отпустила, когда не должна была отпускать, и снова Марк, которого больше нет.

Лежать в постели невыносимо.

Я сбрасываю одеяло и иду на звук телевизора. Уже на лестнице ощущается запах кофе. Настя в одиночестве сидит за столом, такая же взъерошенная и сонная, как я.

– Есь, мне так жаль… – говорит она севшим после сна голосом. – Он ушел?

Я киваю.

– Понятия не имею, что нашло на Эмиля. Он не должен был так говорить.

– Он сказал правду. Герман – «черный копатель».

– О, черт.

Сквозь опущенные жалюзи пробиваются яркие лучи августовского солнца. Мы отхлебываем кофе из крошечных керамических чашек и пялимся в телеэкран.

– Тогда… – робко заговаривает Настя. – Может, оно и к лучшему?

Она поднимает левую руку. Я не сразу понимаю, куда смотреть. Настя разводит пальцы в стороны. Безымянный обхвачен тонким золотым ободком с крупным белым камнем, обрамленным наподобие короны.

– Это то, о чем я думаю?

Она кивает, уже не стараясь сдержать улыбку. Мы вскакиваем со стульев, с визгом встречаемся посреди кухни и исполняем бешеный танец, отбивая босыми пятками ритм. Наконец Настя выбирается из моих объятий и извлекает из холодильника полупустую бутылку вчерашнего «Moёt».

– Шампанское по утрам пьют… – начинаю я.

– Аристократы и дегенераты! – заканчивает она.

Мы переплетаем руки и выпиваем, закусывая быстрым поцелуем.

– Когда?

– В конце осени, – говорит она и глядит на меня с хитринкой. – А сегодня вечером мы все вместе едем в Светлогорск! Будут мои универские ребята и друзья Эмиля. Я попросила пригласить Егора. Он потрясающий! Учится во ВГИКе и как раз переживает расставание.

Она тянется к смартфону и начинает листать «Инстаграм».

– Вот, погляди. Он еще и модель. Ну, в том, что по ночам он берет лопату и отправляется на кладбище, его точно не заподозришь…

Мне на мгновение становится обидно за Германа, но я гоню от себя это чувство.

– Будет весело! – не унимается подруга. – Заглянут родители Эмиля, поздравят нас, на ночь не останутся. У них такой шикарный до-ом!..

Перед моими глазами появляется очередная иллюстрация – пряничная вилла в стиле фахверк с белоснежными стенами и часами на фасаде. Идеально подстриженную лужайку окружает низкая ограда, из зелени кустов выглядывают садовые гномы.

– И он весь в нашем распоряжении! Ну что, едем?

– Еще бы!

И пусть чертов трофейщик не воображает, что я буду сидеть и ждать его у окошка…

– Кстати, о домах.

Настя подливает мне шампанского. Ее лицо становится сосредоточенным.

– Я хочу, чтобы Эмиль переехал сюда насовсем.

– Это нормально, – говорю я, уже догадываясь, чем это мне грозит.

– Он погасит наши кредиты за магазин и оплатит капитальный ремонт дома. Здесь давно нужно все приводить в порядок.

Уж я-то знаю.

– Здорово, Насть! Я очень за вас рада. Правда.

– Ты по-прежнему мой партнер! – заверяет она поспешно. – Теперь мы сможем расширить торговый зал за счет перепланировки. Эмиль обещал все согласовать. У нас появится полноценная кухня, мы наймем персонал… Согласись, сами бы мы это не потянули.

Я киваю. Куда уж нам.

– После ремонта ты могла бы жить в мастерской…

– Сколько времени все это займет?