Аверуан - Кларк Эштон Смит

Там была, пожалуй, дюжина ступенек, ведущих в низкий, узкий, пахнущий плесенью склеп, где не было ничего, кроме древней, покрытой пылью паутины. Дойдя до конца, я обнаружил маленькую дверцу, сквозь которую прошел во второй склеп, который отличался от первого лишь тем, что казался более просторным и более пыльным. Оставив за спиной еще несколько таких же склепов, я очутился в длинном коридоре или туннеле, местами перегороженном каменными глыбами или грудами булыжников, обрушившимися со стен. Он выглядел очень неприглядным, и в нос мне бил омерзительный запах застоявшейся воды и подземной плесени. Несколько раз под моими ногами хлюпала вода, когда я вступал в маленькие лужицы. Сверху падали тяжелые капли, зловонные и липкие, будто просочившиеся из склепа. Мне казалось, что за колеблющимся кругом света, который давала моя свеча, во тьме уползают куда-то зловещие призрачные змеи, потревоженные моим приближением, но я не был уверен, были ли то действительно змеи, или лишь беспокойные отступающие тени, почудившиеся глазам, еще не привыкшим ко мгле, подземелья.

Завернув за неожиданно открывшийся передо мной поворот, я увидел то, чего менее всего ожидал, – проблеск солнечного света там, где, очевидно, был конец туннеля. Не могу сказать, что я рассчитывал там найти, но такой результат почему-то совершенно обескуражил меня. В некотором смятении я поспешил вперед и, вынырнув из отверстия, ослеплено моргая, оказался на ярком солнечном свету.

Еще прежде чем окончательно опомниться и протереть глаза, чтобы осмотреть окрестности, я был потрясен одним странным обстоятельством. Несмотря на то, что я вошел в подземелье утром, а все мои блуждания по склепам не могли занять больше нескольких минут, солнце уже садилось. Да и сам солнечный свет казался другим – более ярким и мягким, чем тот, который я видел над Аверуаном, а небо – синим-синим, даже без намека на осеннюю блеклость.

Тогда, со все нарастающим изумлением, я огляделся и не смог найти ничего не только знакомого, но и просто правдоподобного в пейзаже, расстилавшемся передо мной. Против всех разумных ожиданий, не было видно ничего похожего ни на холм, на котором стоял замок Фосефлам, ни на прилегавшую к нему местность. Вокруг меня лежала дышавшая покоем страна холмистых лугов, по которой извилистая река стремила свои золотистые воды к темно-лазурному морю, видневшемуся за вершинами лавровых Деревьев… Но в Аверуане никогда не росли лавры, да и море находилось в сотнях миль, так что можно представить, как меня ошеломило и потрясло это зрелище.

Предо мной раскинулся самый очаровательный пейзаж, который мне когда-либо доводилось видеть. Трава, в которой утопали мои ноги, казалась мягче и ярче изумрудного бархата, и в ней там и сям проглядывали фиалки и разноцветные асфодели. Темно-зеленые кроны деревьев, как в зеркале, отражались в золотистой реке, а вдали на невысоком холме смутно поблескивал мраморный акрополь, возвышавшийся над равниной. Все было напоено мягким дыханием весны, вот-вот готовой смениться теплым и радостным летом. Мне казалось, что я очутился в стране классических мифов, греческих легенд, и мало-помалу все мое изумление и удивление отступило перед чувством затопившего меня восторга и восхищения совершенной, неописуемой красотой этой земли.

Неподалеку, в роще лавровых деревьев, под последними лучами солнца поблескивала белая крыша. Меня немедленно позвала туда все та же, только куда более могущественная и неотступная, сила притяжения, которую я ощутил, взглянув на запретный манускрипт и на развалины замка Фосефлам. Именно здесь, понял я со сверхъестественной уверенностью, находилась цель моих поисков, награда за всю мою безумное и, возможно, нечестивое любопытство.

Войдя в рощу, я услышал раздавшийся между деревьями смех, гармонично переплетавшийся с тихим шепотом листьев в мягком, благоуханном ветерке. Мне показалось, что мое приближение спугнуло какие-то смутные фигуры, исчезнувшие из виду среди стволов, а один раз косматое, похожее на козла создание с человеческой головой и телом перебежало мою тропинку, будто преследуя быстроногую нимфу.

В самом центре рощицы я обнаружил мраморное здание с портиком и дорическими колоннами. Когда я приблизился к нему, меня приветствовали две девушки в одеждах древних рабынь, и хотя мой греческий был совсем плох, я без труда разобрал их речь, чему немало способствовало их безукоризненное аттическое произношение.

– Наша госпожа, Ницея, ожидает тебя, – хором объявили мне незнакомки.

Я уже ничему не удивлялся, без вопросов и бесполезных догадок воспринимая происходящее, как человек, полностью погрузившийся в какое-то упоительное сновидение. «Возможно, – думал я, – все это лишь приснилось мне, и я еще лежу в роскошной постели в монастыре». Но никогда прежде ночные видения, посещавшие меня, не были такими четкими и восхитительно прекрасными.

Дворец был обставлен с роскошью, граничившей с варварской, которая, несомненно, принадлежала к периоду греческого декаданса, с его смешением восточных веяний. Меня провели по коридору, блиставшему ониксом и полированным порфиром, в богато убранную комнату, где на обитой великолепными тканями софе возлежала ослепительно прекрасная, словно богиня, женщина.

При виде ее я затрепетал от охватившего меня странного волнения. Мне приходилось слышать о внезапной безумной любви, охватывавшей людей с первого взгляда на какое-то лицо и фигуру, но никогда раньше я не испытывал столь сильной страсти, такого всепоглощающего пыла, который я внезапно почувствовал к этой женщине. Поистине казалось, что я любил ее долгое время, сам не зная, что люблю именно ее, не в состоянии определить природу этого чувства или направить его в какое-то русло.

Невысокого роста, она обладала совершенной фигурой, чьи безупречные контуры и очертания были исполнены невыразимой чувственности. Ее темно-сапфировые глаза казались бездонными, точно летний океан, и я чувствовал, будто погружаюсь в их жаркую глубину. Изгиб ее соблазнительных губ таил в себе какую-то загадку, они были одновременно печальными и нежными, словно уста античной Венеры. Волосы, скорее медные, чем белокурые, ниспадали на шею, уши и лоб прелестными локонами, перехваченные простой серебристой лентой. Во всем ее облике таилась какая-то смесь гордости и сладострастия, Царственного высокомерия и женственной уступчивости. Ее движения казались легкими и грациозными, как у змеи.

– Я знала, что ты придешь, – прошептала она на том же мелодичном греческом языке, на котором говорили ее служанки. – Я ждала тебя целую вечность, но, когда ты нашел убежище от грозы в Перигонском аббатстве и увидел в потайном ящике рукопись, я поняла, что час твоего прибытия близится. Ты и не подозревал, что те чары, что так неодолимо и с такой необъяснимой силой влекли тебя сюда, были чарами моей красоты, волшебным зовом моей любви!

– Кто ты? – спросил я.

Греческие слова без малейших усилий срывались с моих уст, что безмерно удивило бы меня еще час назад. Но сейчас я мог принять что угодно, каким бы странным и абсурдным оно ни казалось, как часть удивительной удачи, невероятного приключения, выпавшего на мою долю.

– Я – Ницея, – ответила красавица на мой вопрос. – Я люблю тебя. Мой дворец, как и мои объятия, в твоем полном распоряжении. Ты хочешь знать еще что-нибудь?