Тайные знаки - Александра Сашнева

— И что, мы поедем в такую бурю? — спросила Катька, заходя к Репеичу. — Там же никого не будет!

— Во-первых Катериня, приясядь, а во-вторых, у нас контракт, и платят нам за то, что мы есть, а не за что-то другое.

— Логично.

— А теперь марш одеваться!

— Да я уж одета.

— Тогда в автобус. Вс связи с погодными условиями выезжаем на час раньше. И постучи всем. Музыкантам, Эдику. Давай.

Они выехали. Добирались, действительно, дого. Объезжали заваленные порушенными деревьями улицы, разбитые витрины. Куски черепицы летели наискось через дорогу, будто куски фанеры.

— Гля! — покачал головой Обор. — Только сейчас понял, что такое «как фанера над Парижем»! Круто! Как в кино!

— Сядь, Гена! — крикнул ему Гочподи, впервые назвав Обора по имени.

— Дя сяду я. Сяду! Гля! Че орать-то! Я что ли эту байду закрутил!

— Заткнись, мудила! — ласково посоветовал ему Плесень.

Добрались с горем пополам.

Почти все уже были готовы к выходу. Танцоры уже периминались с ноги на ногу перед зеркалом. Митяй раздраженно перебирал коробочки в своем заветном ящике. Оборотень настраивал гитару. Плесень тупо выстукивал по голени нервный ритм. Катька завязывала шнурки на ботинках. Эдик деловито поправлял космическую прическу, а Гочподи нервно поглядывал на часы — Бамбука все не было.

— А может он погиб! — предположил Оборотень и дернул аккорд «Ля минор». — Обещали ураган до сто семидесяти «кэмэче»! Мне консьерж сказал, что тут деревья валит пачками, если ветер подует. Может, его придавило?

— Заткнись, гочподи! — ругнулся Репеич. — Ты, меня, Гена доведешь сегодня!

— Хорошо! — согласился Оборотень и опять дернул струны.

— Ненавижу «ля минор», — сообщила раздраженно Катька. — Самая слезоточивая тональность. Дерьмо совковое!

— Может тебе квинточку уменьшонную подать? — съязвил Оборотень и бренькнул по струнам.

— Бя-я!

— Уроды вы все! — Митяй сморщил лицо. — Все вас тянет то в сопли, то в говняный надрыв. В «ми мажоре» надо все писать. Или в «фа».

— Вообще-то! — задумчиво бросила Катька. — И «ля мажор» ничего. Ля мажор, ля минор. Разницы-то! Полтона! Но какая пропасть?

— Ты о чем? — лениво спросил Митяй.

— Ну как о чем? В Европе ни одной песни в «ля миноре» не найдешь, оттого у них тут и жизнь — зашибись. И рожи у всех счастливые, ну… жизнерадостные хотя бы. А разница всего-то полтона!

— Стрельцова! Гочподи! — Репеич поморщился. — Нашла, гочподи, время философии разводить! И вообще! Ты не очень много думаешь для бэк-вокалистки?

— А что такого я сказала?

Тут открылась дверь, и явился взмыленный Бамбук Помимо своей обычной сумки он волок еще красивый полиэтиленовый пакет. Бросив пакет на столик, солист торопливо переоделся и кинулся в кресло к Митяю.

Оборотень медленно поднялся и, взвалив гитару на плечо, поплелся к выходу. По пути он шлепнул по плечу Плесеня.

— Пошли!

И Плесень чуть не свалился. Чуть не сел задом на сверток Бамбука. Пакет упал вверх ногами, из него высыпался плоский прямоугольный сверток упаковочной бумаги с розочками. Внутри было чтото еще более плоское и жесткое (возможно картонка или пластик), во всяком случае, уголок упаковки порвался.

Бамбук встрепенулся и хотел вскочить, но Плесень, отогнув уголок свертка и заглянув туда, уже успокаивал красавчика:

— Да ладно ты! Ни хья не случилось с твоими открытками! Вот все! Кладу обратно!

— Отвалил бы ты от этого пакета! — выругался солист.

— Да все уже! Отвалил!

Катька про себя ухмыльнулась — и у этого картинки. Только покрупнее. Далось им всем это художество! Одни жрут, другой в конверте посылает, третий где-то в галерее прикупил. Она взглянула на Эда, но тот и ухом не повел. Хотя ему-то было, конечно, интереснее всех.