Мы здесь - Майкл Маршалл Смит

Прошли сутки, прежде чем Гользену выпала возможность поговорить с Райнхартом. Движения этого человека были абсолютно непредсказуемы: застать его с гарантией нельзя было даже в его клубе на Орчарде, на гнусных обветшалых задворках Нижнего Истсайда, к югу от Виллидж и востоку от всего более-менее приличного, куда ночью в обмен на свои услуги могли присунуть головы Гользен и ему подобные.

Он незаметно проскользнул в дверь, приоткрытую, как часто бывает по утрам, в напрасной попытке выветрить из помещения стоялый, с подвальной привонью дух, сочащийся из щелей идущего трещинами фундамента. Пустое в этот час помещение было пещеристо-мглистым. От широкой центральной части с крашенными в черное стенами ответвлялись низкие угрюмые коридорчики и стойла, где часа в два-три ночи можно было застать наиболее одиозных заправил трущоб за наркотой и «перетиранием вопросов».

Гользен прошел мимо распложенной вдоль правой стены стойки и так попал в укромный кабинет, находившийся позади. Там за офисным столом восседал Райнхарт. Больше в кабинете никого и ничего не было – ни шкафов с документацией, ни компьютера, ни фотографий на стенах. Не было даже второго стула. Только реликтового вида телефон из семидесятых, расположенный строго посередине стола. Райнхарт был, как всегда, в пальто, как будто только что прибыл или сию минуту куда-то собирается уйти. Взгляд его был уставлен на Гользена, как будто он уже поджидал этого человека.

Дожидаться, когда гость откроет рот, хозяин кабинета не стал. Такая лохота, быть может, допустима с кем-то другим, но никак не с ним. Во всем городе, по сведениям Гользена (а уши у него были длинные и многочисленные), больше так никто себя не вел. Ты имеешь дело или с Райнхартом, или ни с кем.

– Ты с ним перетирал? – спросил он сразу же, как увидел вошедшего.

– Пытался.

– Что с этим мудилой стряслось?

Гользен взвесил ответ. Идеалисты, рвущиеся к разным идеалам, сами редко бывают идеальны. Лично Гользен считал Меджа непредсказуемым, самовлюбленным и вообще козлом. Более того, козлом, с которым постоянно держишь ухо востро. Это свое мнение он озвучивал уже неоднократно. Райнхарт же, судя по всему, усматривал в этом парне нечто иное и все никак не спускал его со счета.

– Его выпестовал Одиночка Клайв, – как довод высказал Гользен.

Его собеседник хмыкнул, одновременно раздраженно и снисходительно. Было понятно, что́ он при этом имеет в виду, хотя бы частично. Райнхарт взял на себя труд постичь мир, населенный теми, с кем ему нынче приходится иметь дела. Он знал, на что намекает Гользен: в частности, на то, что по прибытии в город Медж попал под крыло ветеранов старой гвардии – тех, кого некогда именовали Собранными, пока этот ярлык не стали лепить всем подряд. Поначалу Медж относился к стае друзей, что начали вводить в обиход элементы субординации и упорядоченности. Все равно что иезуиты, у которых в ходу была фраза: «Дайте нам мальчика, и мы возвратим вам мужчину». То же и Собранные, уж сколько их там осталось… Хотя нынче им больше подошло бы зваться Разбросанными. Когда-то они, понятно, сделали большое дело, потому и были в авторитете целых полвека, а то и больше. Но еще до появления Райнхарта этот авторитет уже понемногу угасал. А потом дело пошло еще быстрей, ну да и скатертью им дорога! Они к Гользену тоже никогда не прислушивались.

– Ну так действуй, – кивнул Райнхарт. Под хилым светом единственной лампочки короткий ежик волос делал его макушку квадратной. – И приставь к нему своих корешей. Чтоб пристали к нему намертво, не хуже клея. При первом же неверном шаге командуешь им «фас». Жестко.

– Добро.

Райнхарт улыбнулся. Вот оно, складное движение мышц, способность, заставляющая тех, кто знал эту акулу хорошо, напрягаться еще сильней.