З.Л.О. - Антон Соя

— Ты воскресишь отца. Поможешь ему отомстить Барону и через двенадцать часов вернешься туда, откуда пришел, — сказала Аня Димону.

— А еще надо помочь Алхимику разобраться с вампирами, — забеспокоился Следак.

— Как интересно! — сказал Димон, обращаясь к Ане. — И с чего ты, детка, взяла, что я буду слушаться двух соплячек и синего человечка? У меня могут быть свои планы. А вдруг мне просто не захочется воскрешать безумного алхимика и воевать с кровососами?

— Ты будешь нас слушаться, демон, — осмелевшим голосом сказала Аня, — я знаю правила. Ты принял жертву, тем более двойную. И раз ты сейчас говоришь с нами, значит, все в порядке. Мы теперь твои хозяева на ближайшие двенадцать часов. К тому же я вижу, как ты ешь глазами Яну. Ты не можешь убить того, в кого влюбился.

— Точно! Чуть не забыл — я же демон! Скажи, пожалуйста, о юный демонолог, откуда такие познания?

— У нас был хороший учитель. Мы знаем, что ты хитрый и своенравный, но знаем и свои права. Поэтому не будем терять времени. У замка стоит машина. Нам пора выдвигаться на кладбище. Осталось одиннадцать часов тридцать минут.

— Значит, так, детка! Вы, сестренки, мне действительно нравитесь. Есть в вас что-то волнующее, притягательное. Приятель ваш импульсивный мне тоже по-своему интересен. Так что я, пожалуй, присоединюсь на время к вашей теплой компании. Но давить на меня правилами не советую. Книжки писали люди, а я не человек, мой закон у меня в руке. — Димон потряс мечом. — Будем считать, что вы сказали мне правду, а я за это великодушно согласился вам помочь чем смогу.

Видно было, что демону нравится говорить, — он делал это с удовольствием, и чем больше он адаптировался, тем более многословным и красноречивым становился. Следак потом уже понял, что демон нуждался в их компании. С себе подобными ему было скучно. Они и так все знают.

— Кстати, о правде. — Димон пристально посмотрел на Следака, и в тот же миг Ольгерт понял, что существо выбрало его главным слушателем. — Вы, люди, никогда ее не говорите. То есть вы постоянно говорите о ней, ждете ее от других. Но никогда не говорите. Даже себе. За редким исключением. А тот, кто говорит правду, обычно долго не живет. У вашего мозга два полушария, и этот дуализм определяет вашу жизнь. У каждого полушария своя правда.

— Мы едем на кладбище? — не выдержала Аня.

— Конечно, детка. — Димон, не касаясь пола, двинулся к выходу, протиснув тело с крыльями в проем выхода. — Врать вам начинают с самого рождения. И поэтому вы врете, даже когда думаете, что говорите чистую правду.

«Ментор хренов», — подумал Следак, спеша с сестренками за ним в осеннюю дождливую темноту.

— Красивая железяка, — сказал Димон, кивнув на трофейную «БМВ-328», 1936 года выпуска, мокнущую у замка в ожидании хозяек. — Я, конечно же, в нее не полезу.

В темноте под дождем Димон был ослепительно красив. Неподвижно зависнув в воздухе рядом с машиной, сияя золотом, демон раздвинул темноту вокруг себя метров на десять. Дождь обтекал его крылатую фигуру, как инородную солнечную каплю. Картина завораживала так сильно, что Следак и двойняшки застыли, любуясь на это светопредставление. Инфернальное существо вызывало первобытное желание бухнуться перед ним на колени. «Из чего он состоит? — подумал Следак. — Наверное, из протоплазмы». Слово пришло откуда-то из детства. Оттуда же, видимо, взялся и образ, который дольше всего задержался на лице Димона. В нем все более ясно проступали скуластые черты обиженного и задумчивого врубелевского Демона. «Пусть так, лишь бы перестал мелькать и меняться. Интересно, сестрички видят то же самое, что и я?»

Аня первая вышла из оцепенения:

— Нам пора. Время бежит.

— Отправляйтесь. Я буду там раньше вас.

— Где — там? Ты знаешь, куда надо попасть?

— Конечно. Я буду ждать вас в склепе Алхимика.

Демон взмахнул крылами и в мгновение ока переместился на единственную уцелевшую башню замка. Только огненный след в воздухе указывал на траекторию полета до крошечного силуэта на башне. Трое незадачливых хозяев строптивого демона молча сели в машину и покатили на немецкое кладбище.

Как ни странно, с этим печальным местом у Следака были связаны приятные детские воспоминания. Лучшего места для мальчишеских игр и специально было бы не придумать. Старое заброшенное лютеранское кладбище притягивало их как магнит, именно оно стало самым любимым местом игр и посиделок. Могилы и склепы, во многие из которых можно без труда залезть (двери были уже выломаны или просто не закрывались), множество мраморных и чугунных скамеечек, обилие зелени, недоступность для взрослых — все это делало кладбище привлекательным. Внутри склепа, как правило, стоял саркофаг, хотя попадались и пустые склепы, даже без постаментов. Саркофаг обычно мраморный, реже из гранитной крошки. На крышке, если она была цела, непонятные детям тексты, а кроме них — вензеля и металлические накладки в виде пальмовой или лавровой ветви, веночка из дубовых листьев с желудями, розочки. Иногда в одном склепе стояло несколько саркофагов разных размеров, были и совсем маленькие, видимо детские. Может быть, из возрастной солидарности дети украшали такие надгробия цветами. В нескольких склепах были окошки. В некоторых из них какое-то время даже продержались фрагменты витражей, и если солнце светило в такое окошко, то разноцветный рисунок, чаще всего крест, роза или лилия, появлялся на поверхности крышки саркофага.

К тому моменту, когда Следаку стукнуло двенадцать лет, витражей почти не осталось — одни разбили, другие разобрали и увезли куда-нибудь на дачу в Литве. Изнутри стены склепов были выложены керамической плиткой, чаще голубоватой или белой. Но иногда они находили склепы с бордюрной плиткой и очень красивыми рисунками. Следак отчетливо запомнил два вида рисунков: надтреснутые вазы с белыми лилиями, перевязанные темными лентами, и поникшие осыпающиеся бледно-сиреневые маки, очень нежные, — кстати, такие росли в изобилии на аллеях кладбища. Стоило их сорвать, как анемичные сиреневые лепесточки начинали задумчиво облетать.

Снаружи склепы выглядели аскетично, лишь кое-где сохранились медные таблички с именем и фамилией, но и они потом исчезли. Очень многие обелиски обвивал плющ, а по земле почти ровным ковром стелился барвинок с синими цветами, захвативший довольно большую часть кладбища. Вдоль аллей стояли скамеечки. Первыми на окрестные дачи отправились чугунные. Мраморные исчезли последними… Рядом с каждой скамейкой росла туя. Только на кладбищах немцы сажали тую, больше нигде в городе она не встречалась. Дерево мертвых. Стволы взрослых растений закручивались в штопор и отдаленно напоминали кипарис. Следаку странно потом было видеть это могильное деревце на приусадебных и дачных участках новых русских в окрестностях Петербурга. А может, и правда, что для русского хорошо, для немца смерть? Но царила в кладбищенском парке ежевика. Плетистая, с сочными зелеными листьями и огромными гроздьями иссиня-черных ягод. С ярко-красным соком, невероятно сладкая. Дети ели ее, нарушая все запреты взрослых: на кладбище ничего не срывать, не есть и не пить. Хотя сами же взрослые первыми срывали, выкапывали и выламывали. В пору разгула ежевики мать Следака легко могла выяснить, болтался он сегодня на кладбище или нет. Она командовала: