Два сфинкса - Вера Крыжановская

Я решил строго наблюдать за ней, не говоря, что мне известна ее тайна. Но между рабами, вероятно, были христиане, сообщившие Фабии об аресте художника, так как, еще до обеда, она прибежала в мою комнату с пылающим лицом, босая, и объявила мне, что после моего недостойного доноса на Евсевия, – так звали художника, – она считает себя свободной, тоже хочет пострадать за веру и что сама донесет на себя.

Несмотря на это, мой гнев и приказание молчать подействовали на нее; без сопротивления она дала увести себя в свою комнату, где я ее и запер.

Я провел несколько адских часов, обдумывая, что делать. Образумить Фабию я еще не отчаивался, но твердо решил, что лучше самому покончить с ней, чем отдать ее на поругание черни.

Настала ночь; я засунул за пояс пузырек с ядом и пошел к жене. При свете лампы я увидел, что Фабия стоит на коленях перед нишей, которая, должно быть, задвигалась досками, так как я и не подозревал об ее существовании. В нише был нарисован человек, несущий на плечах ягненка, а сама она прижимала к груди крест и с вдохновенным видом пела какой-то бессмысленный их гимн.

В белой тунике она была прекрасна, как мечта! Я, кажется, никогда не любил ее так страстно, как в эту минуту.

Когда я окликнул, она встала и бесстрастно сказала мне:

– Оставь меня, Валерий! Я не принадлежу больше тебе, но Христу. Он зовет меня, и я решила следовать за Ним, чего бы это мне ни стоило, так как ни смерть, ни муки не пугают меня.

Она наговорила мне еще целую кучу глупостей, в которых я ровно ничего не понял, да, признаться, даже и не слушал. Я пытался убедить ее, взывал к ее рассудку, прося наконец отказаться от глупой веры, которая только погубит ее. Я плакал, ползал у ее ног, умоляя сжалиться надо мной и над своим ребенком, которого она оставляет сиротой, но все было напрасно. Она была как камень. Когда же она сказала мне, что будет молить своего Бога просветить ее дочь и сделать Валерию так же достойной мученичества, так как твердо решилась сама отдаться претору, безумный гнев овладел мной.

Схватив кубок, я вылил туда яд и сказал:

– Пей! Если ты уж решила непременно умереть, то умирай здесь, в этих стенах, а не на форуме. Или ты хочешь, бесстыдница, выставить тело свое на показ солдатам, служить посмешищем циничной, ревущей толпе? Ужели вместе с верой ты потеряла и женский стыд, бессердечное, негодное создание?

Темный румянец залил лицо Фабии; вырвав у меня кубок, она залпом опорожнила его; затем снова бросилась на колени и принялась молиться.

Валерий замолчал и вытер свой влажный лоб. Воспоминания давили его; только когда его друг наклонился к нему и сочувственно пожал ему руку, он выпрямился и продолжал свой рассказ:

– Что я перестрадал тогда – неописуемо! Как безумный катался я по каменным плитам, терял рассудок от отчаяния. Но затем ярость снова овладела мной, когда я заслышал, что она молится и призывает своего Бога; мне казалось, что она издевается над моим горем! Я кинулся к ней, чтобы задушить; но она упала у постели и голова ее запрокинулась. Когда я чуть было не схватил ее за шею, она как-то странно взглянула на меня и две крупные слезы скатились по ее бледным щекам. Сожалела ли она в этот миг, что умирает молодой, красивой и любимой? Кто сможет дать ответ на это? Уста ее сомкнулись. Тут охватила меня вся горечь понесенной утраты; не помня себя, я сжал ее в своих объятиях, тряс ее, звал – но голова ее безжизенно поникла. Она была мертва.

О том, что было после, я не имею никакого представления. Только Евдор, мой вольноотпущенник, передавал, что я, как оказывается, пришел в триклиниум, где был накрыт ужин, держа в объятиях труп жены, и что, пробормотав что-то непонятное, упал без чувств.

Три недели жизнь моя висела на волоске, а когда наконец я поднялся с постели, я стал таким, каким ты видишь меня – слабым, немощным старцем.

– Теперь, – краска гнева вновь залила бледное лицо Валерия, и кулаки его сжались, – ты понимаешь, конечно, почему я ненавижу христиан и почему желал бы от души, чтобы у этой секты была одна голова, дабы я мог разом отрубить ее.

Кай Марций встал, обнял своего друга и сказал в утешение:

– Я понимаю и разделяю твое горе, мой бедный друг! Благодарю за доверие, сожалею, что разбудил такие тяжелые для тебя воспоминания. Но прошлое непоправимо; подумаем лучше о будущем. Скажи, Валерия не унаследовала экзальтированный характер своей матери?

– Я не скажу этого! Она очень кротка, спокойна и ретива в исполнении своих религиозных обязанностей. А пробудится ли или нет в ее душе наследственный яд отступничества – сказать трудно; Галл должен во всяком случае наблюдать за ней.

– Я предупрежу его об этом. Александрия кишит христианами. Он поступит благоразумно, если оградит свою жену от всякого соприкосновения с ними.

Вошедшие гости прервали задушевную беседу приятелей.

В назначенный срок Валерий уехал в свое имение близ Капуи.

Приехав домой ночью и не желая беспокоить дочь, он приказал передать Валерии, чтобы она назавтра пришла к нему как только встанет.

На следующее утро Валерий работал в кабинете, приводя в порядок бумаги и документы, необходимые для реализации капиталов, предназначенных в приданое дочери, когда робкий голос около него сказал:

– Здравствуй, отец! Я пришла, как ты приказал.

Погруженный в расчеты, Валерий не заметил, как отворилась дверь, и не слыхал легких приближающихся шагов; прошло несколько минут, прежде чем дочь решилась с ним заговорить.

Валерия была красивая девушка, высокая и стройная, с матовым цветом лица и с правильными чертами. Свежести и веселого задора молодости не хватало ей; от всей ее фигуры веяло грустной задумчивостью.

– Здравствуй, дитя мое, – ответил Валерий. Поцеловав в лоб, он усадил ее.

– Я позвал тебя, чтобы объявить о большом счастье. Кай Марций Долабелла просил твоей руки для единственного сына своего Галла, и я дал согласие. Через шесть недель мы с тобой поедем в Рим, а месяца через два отпразднуем свадьбу.

Смертельная бледность разлилась по лицу Валерии и слезы брызнули из ее глаз.

– Нет, нет, я не хочу выходить замуж! – прерывающимся голосом вскричала она, умоляюще протягивая руки к отцу. – Я хочу остаться с тобой!

Валерий вспыхнул и, нахмурив брови, спросил:

– Объясни пожалуйста, почему это ты против такого блестящего союза?

– Я не хочу! Мне ненавистен брак! – повторяла Валерия, позабыв в своем волнении страх, обыкновенно внушаемый ей отцом.

Валерий хрипло крикнул:

– Что смеешь ты говорить, несчастная! Тебе ненавистен брак, – самое священное и почтенное достояние женщины? Уж не стала ли и ты христианкой? Не вскружила ли и тебе голову проклятая секта, внушив отвращение к браку!

Валерия молчала; тогда отец с силой встряхнул ее и повторил:

– Признавайся! Признавайся! Неужели ты осмелилась опозорить мое имя, вмешавшись в эту толпу нищих и сумасшедших? Да говори же! Признавайся! И у тебя что ли мания мученичества? Так знай же, что я собственными руками убью тебя, но не допущу, чтобы бич гулял по твоей спине на форуме, или чтобы гладиаторы волокли твое обезображенное и окровавленное тело по песку арены!