Скованный ночью - Дин Кунц

– Я Кахуна, а не куриное дерьмо.

– Ты не Кахуна.

– Король серфа, – сказал Бобби. Когда он снова закашлялся, на его губах запузырилась кровь. В отчаянии я обратился к Саше:

– Его нужно как можно скорее поднять наверх и увезти отсюда!

Позади что-то хрустнуло и треснуло. Доги вскрыл замок панели, отодвинул щиток в сторону и достал проволочку.

– Какой этаж? – спросил он.

– Мангоджерри говорит, в самый низ, – ответил Рузвельт. Я возразил:

– Орсон, дети – мы даже не знаем, живы ли они.

– Они живы, – сказал Фрост.

– Мы не знаем этого!

– Знаем.

Я стал искать поддержки у Саши:

– Ты такая же чокнутая, как они?

Саша ничего не ответила, но в ее глазах стояла такая жалость, что мне пришлось отвернуться. Она знала, до какой степени близки мы с Бобби, знала, что братья по всему, кроме крови, ближе двойняшек. Знала, что часть моей души умрет вместе с ним и останется пустота, которую никогда не заполнит даже она. Саша видела мою беззащитность и сделала бы все, все, если бы могла спасти Бобби, но она не могла ничего. Ее беспомощность была отражением моей беспомощности, с которой я не мог смириться.

Я опустил глаза на кошку. Какое-то мгновение мне хотелось ее убить, как будто она была ответственной за то, что мы оказались здесь. Я спрашивал Сашу, не сошла ли она с ума; но с ума сошел я сам, потрясенный возможностью лишиться Бобби.

Лифт дернулся и пошел вниз.

Бобби застонал.

Я сказал:

– Бобби, пожалуйста…

– Кахуна, – напомнил он мне.

– Ты не Кахуна, ты как.

Его голос был слабым и прерывистым:

– Пиа считает меня Кахуной.

– Твоя Пиа со шмулем в голове.

– Не ругай мою женщину, брат.

Мы остановились на седьмом этаже. Последнем.

Дверь открылась в темноту. Но здесь не было звездного неба. Просто темная ниша.

Рузвельт зажег фонарик, и я вывел остальных в холодный, сырой вестибюль.

Здесь пульсирующий электронный гул был приглушенным и едва слышным.

Мы положили Бобби на спину справа от дверей лифта, подстелив под него наши с Сашей куртки, чтобы он не лежал на цементном полу.

Саша вставила в панель проволочку, чтобы лифт оставался на месте, пока мы не вернемся. Но если прошлое окончательно разойдется с настоящим, придется лезть наверх по скобам.

Бобби лезть не сможет, а в таком состоянии мы его не поднимем.

«Не думай об этом. Призраки не смогут причинить тебе вреда, если ты не боишься их. Ничто плохое не случится, если о нем не думать».

Я цеплялся за детские отговорки.

Доги опорожнил рюкзак, с помощью Рузвельта сложил пустой мешок и подсунул его под бедра Бобби, слегка приподняв их. Но этого было недостаточно.

Когда я положил рядом фонарик, Бобби сказал:

– Брат, наверно, в темноте мне будет безопаснее. Свет может привлечь внимание.

– Выключишь, если что-нибудь услышишь.

– Выключишь сам перед уходом, – пробормотал он. – Я не смогу.

Я взял его за руку и поразился ее слабости. Он не шутил, когда говорил, что не сможет выключить фонарик.

Оставлять ему ружье для самозащиты не имело смысла.

Я не знал, что ему сказать. Раньше мы с Бобби в карман за словом не лезли. Теперь рот забило пылью, словно я уже лежал в могиле.

– Вот, – промолвил Доги, подавая мне пару огромных очков и странного вида фонарь. – Инфракрасные очки. Излишки израильской армии. И инфракрасный фонарик.

– Для чего?

– Чтобы они не увидели, как мы приближаемся.

– Кто?

– Тот, кто украл ребятишек и Орсона. Я посмотрел на Доги Сассмана так, словно он был викингом с Марса.

Стуча зубами, Бобби сказал:

– Этот малый еще и бальными танцами увлекается. Рокочущий гул усилился, как будто над нашими головами несся грузовой состав. Пол задрожал. Однако постепенно звук ослабел и дрожь исчезла.

– Надо идти, – сказала Саша.

Она, Доги и Рузвельт надели очки, но пока инфракрасные линзы находились на их лбах, а не на глазах. Бобби закрыл глаза.

– Эй! – испуганно окликнул я.

– Эй, – ответил он, снова подняв веки.

– Слушай, если ты у меня умрешь, – сказал я, – то будешь королем задниц. Он улыбнулся:

– Не волнуйся. Я не хочу отбирать этот титул у тебя, брат.

– Мы скоро вернемся.

– Я никуда не уйду, – едва слышно заверил Бобби. – Пиво за тобой.

Его глаза были невыразимо добрыми.

Нужно было сказать многое. Но сказать этого мы не могли. Даже если бы у нас была куча времени, я не смог бы высказать то, что было у меня на душе.

Я выключил фонарик, но оставил его рядом с Бобби.

Обычно темнота была моим другом, но теперь я ненавидел эту голодную, холодную, жадную черноту.

Диковинные очки застегивались с помощью «липучки».

Руки тряслись так, что я с трудом приладил окуляры на голову.

Доги, Рузвельт и Саша включили свои инфракрасные фонари. Без очков я не видел бы эту длину волны, но сейчас ниша окрасилась в разные оттенки зеленого.

Я нажал кнопку на своем фонаре и направил луч на Бобби Хэллоуэя.

Распростертый на полу, с руками по швам, отливающий зеленым, он мог сойти за привидение.

– В этом чудном свете твоя рубашка смотрится еще лучше, – сказал я.

– Да?

– Офигенно.

Гул грузового состава прокатился снова, и на сей раз громче прежнего. Сталь и бетон грызли друг друга.

Кошка, которой очки не требовались, вывела нас из ниши. Я шел следом за Рузвельтом, Доги и Сашей, которые казались тремя зелеными призраками из склепа.

Оставить Бобби одного мне было тяжелее всего на свете. Тяжелее, чем присутствовать на погребении матери и сидеть у постели умирающего отца.