Час убийства - Лиза Гарднер

Уайтвилл, штат Виргиния

3 часа 24 минуты. Температура 34 градуса

— Поймите, я думаю, он болен.

— Ваш брат, возможно, похитил и убил более десяти девушек. То, что он болен, самая незначительная его проблема!

— Не думаю, что он хотел причинить им вред…

— Постойте! — подскочил Мак. Он высился над Эннунцио сидевшим теперь на краю кровати. Куинси и Рейни приехали и охраняли выход, в правом углу Кимберли не сводила глаз с Норы Рей. Шприц у нее Кимберли забрала. Однако враждебная напряженность в комнате сохранялась. — Так это вы мне звонили?

Эннунцио кивнул.

— Что за черт? Вы водили меня за нос с самого начала!

— Я не хотел водить вас за нос. Я старался помочь…

— Вы сказали, что звонивший мог быть убийцей. Как это понять?

— Я хотел, чтобы вы относились к звонкам серьезнее. Честное слово, всеми силами старался помочь. Я сам очень мало знаю.

— Могли бы назвать имя брата.

— Это ничего не дало бы. Фрэнка Эннунцио не существует. Он живет под вымышленным именем. Прошу вас, поймите. Я не разговаривал с братом больше тридцати лет.

Все насторожились. Мак нахмурился, эта последняя новость ему не понравилась.

— Полагаю, стоит начать сначала, — спокойно сказал Куинси.

Эннунцио устало кивнул.

— Пять лет назад я начал работать над делом о похищениях детей в Атланте, среди похищенных был ребенок молодого врача. Меня вызвали проанализировать приходившие ему письма. Пока я находился там, исчезли две студентки, учившиеся в университете штата. Я вырезал статьи из газет. Тогда приписывал это наитию. Я работал над исчезновением, а тут еще одно исчезновение. Могло оказаться, что между ними есть связь. Я начал следить за делом пропавших без вести студенток. В то лето, потом в следующее, когда в период жары исчезли еще две девушки.

Я уже знал, что дело об исчезновении девушек не имеет ничего общего с моим. Детей похищали с целью получения выкупа. Некий очень приличный молодой человек, работавший в одном из самых престижных гольф-клубов, использовал служебное положение для выявления богатых молодых семей и слежки за ними. Расследование заняло три года, но мы в конце концов разоблачили похитителя в значительной мере благодаря его письмам с требованием денег.

Похищения в период жары оказались совсем другой историей. «Несуб» всегда нападал на девушек студенческого возраста, ехавших парами. Одну оставлял мертвой возле дороги, другую увозил куда-то в глухое место. И всякий раз отправлял сообщения в газету. Часы тикают… жара убивает. Я издавна помню это письмо. Такие вещи не забываются.

Эннунцио умолк. И погрузившись в свои мысли, опустил взгляд к ковру.

— Что сделал ваш брат? — спросила Рейни. — Расскажите нам о Фрэнке.

— Наш отец был жестоким человеком.

— Есть такие отцы.

— Он работал на шахте неподалеку отсюда. Это тяжкая жизнь. Изнурительная работа днем. Горькая бедность ночью. Он был очень озлобленным.

— Озлобленные часто пускают в ход кулаки, — заметила Рейни.

— Да. Пускают.

— Ваш брат убил отца?

— Нет. Шахта доконала его раньше. Угольная пыль скапливалась у отца в легких, он стал кашлять, потом настал день, когда бояться его нам было уже не нужно.

— Эннунцио, что сделал ваш брат?

— Убил нашу мать, — прошептал Эннунцио. — Женщину, которую в детстве мы постоянно старались защищать всеми силами.

Голос его оборвался. Казалось, он больше не может смотреть ни на кого. Поникнув, свесив голову, он сжимал и разжимал лежавшие на коленях руки.

— Вы должны понять… После похорон она слегка тронулась. Начала орать на Фрэнка, что он неблагодарный, а затем принялась бить его отцовским ремнем. Поначалу Фрэнк ничего не делал. Лежал, пока она не выбилась из сил. До того устала хлестать, что даже не могла поднять руку. И тогда он встал с пола. Поднял ее. Очень осторожно. Я отчетливо это помню. Ему было всего четырнадцать лет, но он был высоким не по возрасту, а мать — хрупкой, как птичка. Взял на руки, отнес в ее комнату и положил на кровать. Фрэнк велел мне уйти из дома. Но я не мог. Я стоял посреди лачуги, а он взял лампу и стал поливать полы керосином. Кажется, я понимал, что он собирается сделать. Мать лишь смотрела на него с кровати. Грудь ее вздымалась. Она не проронила ни слова. Даже не подняла головы. Он хотел убить ее, может быть, убить нас всех, и думаю, она была признательна ему.

Фрэнк облил лачугу керосином. Потом достал из печи раскаленные угли и бросил на пол. Старый, деревянный, высохший от времени дом вспыхнул. Может быть, дом был тоже признателен; это жилище никогда не ведало счастья. Не знаю. Помню только, как брат схватил меня за руку и вытащил наружу. Потом мы стояли и смотрели, как горит наш дом. В последнюю минуту мать подняла пронзительный крик. Клянусь, я видел ее, стоя посреди пламени, она воздевала руки и надрывно кричала. Но ей уже ничем нельзя было помочь. Нельзя было ничем помочь никому из нас. Брат подвел меня к дороге, сказал, что вскоре кто-нибудь появится. Потом произнес: «Запомни, Дэви. Жара убивает». И скрылся в лесу. С тех пор я не видел его и не разговаривал с ним. Неделю спустя меня определили в семейный детский дом в Ричмонде, и я стал жить там. Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я съездил в ту местность. Захотел побывать на могиле родителей. Обнаружил выдолбленное в могильном камне отверстие, а в нем свернутый трубкой листок бумаги. Там было написано: «Часы тикают… планета гибнет… животные плачут… реки вопят. Неужели не слышите? Жара убивает». Пожалуй, это резюме последних мыслей брата на данную тему.

— Все должно погибнуть? — сурово спросила Кимберли.

— Все прекрасное. — Эннунцио пожал плечами. — Не просите у меня полного объяснения. Природа была и нашим убежищем — мы убегали от отца в лес, — и нашей тюрьмой, уединенным местом, где никто не видел, что творится на самом деле. Брат любил и ненавидел лес. Любил и ненавидел отца. А под конец любил мать и терпеть ее не мог. Для него, думаю, все границы стерты. Он ненавидит то, что любит, любит то, что ненавидит, и запутался, в паутине, из которой ему никогда не выбраться.