Остров пропавших девушек - Алекс Марвуд

К ней никто не выходит, новые огни на яхте тоже не зажигаются. Мерседес поднимается на палубу.

Как же ей здесь все знакомо. В ее жизни это уже третья «Принцесса Татьяна», но точно такая же, как две предыдущие. Все до последних деталей, включая планировку, мебель и всевозможную безвкусицу, которая призвана облегчить наслаждение жизнью, — все осталось таким же. Все то же самое, только более современное. Юношеские фантазии о жизни богатого мужчины, застывшие во времени, как муха в куске янтаря. Даже золоченый якорь, и тот никуда не делся, все так же стоит рядом с дверцей трапа — его перетаскивают на каждую новую яхту со старой, как сверкающую бронзовую фигуру с носа корабля. Напоминание о том, с чего он начал. Напоминание о том, чьи жизни он загубил.

«Я ненавижу тебя, Мэтью Мид».

Проскользнув на лестницу для персонала, она спускается во внутренние помещения судна. Если пробраться в душную каюту для прислуги, где над кроватями повсюду следы скотча, которым ее жильцы приклеивают фотографии любимых и близких, служащие им отрадой в одиночестве ночей, там ее точно никто не найдет.

61

Робин

Хотя до ворот пристани для яхт от «Ре дель Пеше» без малого две сотни метров, из наблюдательного пункта в спальне Робин сразу же замечает его. Крупный мужчина. Насколько он крупный, она понимает, только когда видит, что груз в его руках — это другой человек. Он идет в сторону ресторана, толпа расступается перед ним, как библейское Красное море, и на миг ей кажется, что в его руках кукла-переросток. Нагая марионетка. Но потом она видит, что «кукла» хватается за него, как тонущий за прибрежные скалы, с видом перепуганного ребенка прижавшись головой к груди. В следующее мгновение она видит копну растрепанных кудряшек, покачивающихся на ходу, затем длинные худые руки и ноги. В то же мгновение какая-то частичка ее естества — та самая пуповина, которая так и не порвалась, — подсказывает ей, что она видит свою дочь.

Робин выкрикивает ее имя, но сама себя почти не слышит.

Он несет ее дочь, как мешок муки, подхватив под коленями и под мышками. Девочка хоть и в сознании, но едва понимает, что происходит. Ее голова безвольно свесилась, будто ее ничего не держит. Она плачет.

Сбежав по лестнице, Робин видит, что Ларисса уже открыла дверь на улицу и теперь жестом просит ее отойти. И хотя каждый нерв в ее теле призывает броситься к своему ребенку, она прижимается к стене ресторана, освобождая им путь.

Ларисса хватает шаль и набрасывает ее на диван. Джемма в жутком состоянии: пот, сопли, кровь, слезы, застарелый аммиачный запах. Что-то натерло ее лодыжки и запястья так сильно, что из них сочится кровь, губы растрескались и распухли.

Когда Пауло нежно, будто боясь разбить, кладет ее на диван, она сворачивается калачиком, подтягивает колени к подбородку и прижимает локти к бокам. Ребенок, пытающийся вернуться в материнскую утробу. Нагой, грязный и весь в синяках. Робин заламывает руки, дожидаясь своей очереди.

Мужчина отходит назад.

«Бедная моя девочка. Солнышко мое, любимая моя, что же они с тобой сделали?»

— Мне пора идти, — говорит Пауло. — Надо возвращаться. Дело еще не закончено. Вы тут справитесь?

— Мерседес… — начинает Ларисса.

— В доме никого нет, — говорит он, — мне надо вернуться.

— Спасибо, — отвечает ему Ларисса, — спасибо вам, Пауло. Mersi milli. Бог вас вознаградит.

На его лице отражается удивление, которое сменяется сомнением.

— С ней все будет в порядке, — говорит он, — она гораздо сильнее, чем может показаться.

Робин не уверена, к кому из них он обращается, чью именно дочь имеет в виду.

К ней возвращается дар речи:

— Спасибо.

В ответ он отрывисто кивает, уже думая о чем-то другом.

— Я вернусь, как только смогу, — говорит он, — а вы пока позаботьтесь о ней.

— Я обязательно вам потом сообщу. Спасибо. Спасибо вам за все. Хоть я вас не знаю, вы хороший человек. Мы теперь вам по гроб жизни обязаны.

Пауло заливается румянцем. Выглядит так, будто следующие слова дадутся ему с невероятным трудом. Ох уж эти крутые парни. Тяжело им в такие моменты.

— Хорошо, договорились, — отвечает он, поворачивается и уходит.

Ларисса переводит на нее взгляд, кивает и говорит:

— Давайте, вы ей сейчас очень нужны.

Робин вдруг чувствует сомнение. Страх. С чего вообще начать? Она в смятении смотрит на сжавшуюся фигурку. Целый год Джемма не нуждалась в ней. Может, и сейчас мать ей нужна в последнюю очередь. Робин совсем не знает эту исхудавшую молодую женщину с израненным лицом; с глазами, под которыми залегли черные круги; с губами, которые настолько распухли, что растрескались и теперь из них сочится кровь. Незнакомка. Внешне вроде похожа на прежнюю, но при этом чужая.

«Но когда это случилось? Как давно? Я полагала, что знаю ее, но это оказалось ошибкой. Мы сами во всем виноваты. Я и Патрик. Мы настолько уверились, что нам лучше знать, что вообще перестали ее слушать».

Она подходит к кровати и становится на колени. Из ее глаз вот-вот прольется водопад слез.

— Джемма? Милая?

Девочка невидяще смотрит перед собой. Потом какая-то нотка в голосе матери возвращает ее к действительности, и она поднимает на нее взгляд.

— Хочешь сказать «я же тебе говорила»?

62

Татьяна

От платья, хоть и роскошного, болит голова, а от тугого корсета еще и кружится. Ночь стартовала под лозунгом il faut souffrir pour être belle [27], однако сейчас, ближе к полуночи, ночь понимает, что на всем белом свете нет ничего, что стоило бы подобных страданий.

Когда она спустилась к ужину, Джейсон несколько мгновений пялился на ее грудь, после чего судорожно сглотнул, будто борясь с тошнотой. А потом, за столом, поглядывал на нее, сидя напротив и внимательно прислушиваясь к тридцатилетней трофейной жене медийного воротилы из Германии (когда это не противоречит его интересам, он вовсе не против прессы). Когда же все отправились в замок, актер растворился в гуще bal masqué, даже не оглянувшись, еще до того, как она вышла из лимузина.

«Придется сделать грудь», — думает она. Еще один пункт, который надо внести в список. Она ненавидит постоянную гонку со старостью по поддержанию внешности. Ненавидит осознавать, что битва в любом случае будет проиграна. Но что поделать? Мужчины презирают женщин, пускающих все на самотек, а к праздной жизни с посиделками на Палм-Бич она пока еще не готова.

Когда подвыпившая толпа высыпает на поле перед замком, чтобы полюбоваться фейерверком — говорили, что только за него Джанкарло выложил без малого четверть миллиона, — Татьяна тихонько ускользает, чтобы найти водителя и съездить домой. Быстро переодеться во что-нибудь щадящее, проглотить пару таблеток трамадола — и она опять будет само очарование, будет готова танцевать до самого утра.

Татьяна закрывает глаза.

Радует отсутствие машин — все, кто хоть что-нибудь значит, сейчас в замке, а местные жители забрались на крыши своих домов, как крестьяне, наблюдающие за солнечным затмением.

Это платье — настоящая пытка. С половины