Ящер-3 - Эрик Гарсия

– Это шприц, – добавляет Норин. – А Одри – мой доктор.

Приятно видеть, что Хагстрем ошарашен не меньше моего – терпеть не могу отплясывать эту джигу один, без партнера.

– Твой доктор?

Норин тяжело опускается на край койки и смотрит себе под ноги. Одри тем временем нежно похлопывает ее по плечу. Затем я впервые слышу голос пожилой женщины, поразительно ясный и сильный.

– Я также лечила и Джека, – говорит она. – Десять с лишним лет. Именно я первой диагностировала у него СМА. Мы вместе искали лечение от этой болезни. – Тут она поворачивается к Норин, которая начинает водить хвостом влево-вправо, как она раньше делала всякий раз, когда нервничала или боялась. Меня удивляет, что эти эмоции по-прежнему остались в ее репертуаре. – Хочешь сама им рассказать?

– О чем рассказать? – спрашивает Хагстрем.

Когда Норин поднимает взгляд, я вижу в ее глазах слезы и тут же понимаю, что мне меньше всего хочется, чтобы этих слез стало больше. Тем не менее она без всяких дальнейших понуканий начинает рассказ.

– Джек нашел лечение для своей болезни. Для спинально-мышечной атрофии. Они с Одри… они нашли способ защиты от СМА.

– Настоящим лечением это, конечно, назвать нельзя, – поясняет Одри, – но с симптомами наш метод справляется.

– Как? – недоумеваю я. – Джек сказал, что все нервные клетки умерли, а если я вообще что-то смыслю в науке, так это то, что нервные клетки не восстанавливаются.

Одри одаряет меня широкой, самодовольной улыбкой человека, четко прикинувшего, как ему раздолбать проклятую систему.

– Некоторые восстанавливаются. Вы никогда не слышали про сакаи?

Я мысленно перелистываю меню суши-бара.

– Так-так… сакаи… это когда берут жирного тунца и…

– Сакаи – это туземное племя в джунглях Таиланда – все динозавры, все орнитомимы. Легенда гласит, что воину из племени сакаи можно отрубить голову, и через семь дней она отрастет. Как и большинство легенд, эта звучит смехотворно. Однако, как и в большинстве легенд, в ней только доля легенды. А правда здесь в том, что женщины племени сакаи способны регенерировать свои хвосты.

– Как ящерицы, – вставляет Норин. – Более или менее.

Одри кивает:

– Процесс очень медленный и болезненный, но их клетки делятся, причем с поразительной скоростью. Я выдвинула гипотезу на предмет того, нельзя ли взять часть этих клеток, ввести их в пораженный СМА позвоночник и посмотреть, не помогут ли они Джеку восстановить нервы, требующиеся для ходьбы.

Что ж, по крайней мере, это подтверждает тот факт, что я еще не совсем ополоумел – что я действительно видел, как Джек встает со своего кресла, прежде чем рухнуть на землю. Его ноги работали – и радикальное лечение Одри было, должно быть, тому причиной.

– А женщины сакаи? – спрашивает Хагстрем. – Откуда вы их брали?

Норин грустно качает головой. Она поражена тем, что он все еще сам не догадался.

– Девушки с фабрики звезд, Нелли. Вот зачем мы все это затеяли.

«Пожилая дама на корабле, – сказала мне девушка в доме Опа-Локи. – Пожилая дама на корабле отрезает нам хвосты». Они использовали этих девушек для медицинских экспериментов.

– Джек, однако, погиб, – замечаю я. – Замечательно, что вы были его доктором и все тому подобное, но какое отношение это имеет к Норин?

Не успеваю я задать свой вопрос, как Норин уже в слезах корчится на полу, а мы с Нелли чуть не сталкиваемся лбами, подбегая ей помочь. В самый последний момент я уважительно отношусь к его статусу жениха и отступаю, а Нелли притягивает Норин к себе, обхватывая хвостом и руками ее гибкое тело. Ряд красных точечек пробегает по всей длине ее позвоночника, крошечные капельки крови бросаются в глаза на фоне чешуек. Места инъекций.

– Прости меня, Нелли, – рыдает Норин у него на груди. – Я должна была тебе сказать. Знаю, я должна была тебе сказать.

– СМА – наследственное заболевание, – негромко произносит Одри, сразу все проясняя. – Оно часто протекает в семьях. Норин почувствовала первые симптомы больше года тому назад, и если бы мы не продолжали терапию, она бы уже к зиме сидела в инвалидной коляске.

Прежде чем у меня появляется возможность поддержать Норин, утешить ее или принять еще какую-либо из полагающихся в таком случае мер, громовой грохот сотрясает яхту, весь мир переворачивается с ног на голову, и мы отправляемся в полет. Каюта дает крен на девяносто градусов, и на долю секунды меня посещает мысль: «Не знал, что потолки могут так быстро вертеться». А потом моя голова врезается в пол, и чернота глотает меня с потрохами.