Ночной молочник - Андрей Курков

Киевская область. Макаровский район. Село Липовка

Через день вечером остановилась у забора Ирины белая «Волга». Вышел из нее мужчина в короткой дубленке с портфелем в руке. Внимательно на указатель номера дома, что справа от входной двери висел, посмотрел. На подкову прибитую взгляд бросил и улыбнулся снисходительно. Только потом на кнопку звонка нажал.

Дверь ему баба Шура открыла. Одетая аккуратно, с брошкой на зеленой кофточке, в длинной черной поглаженной юбке.

– Ой, проходьте, проходьте! – сказала. – Туда вот, на кухню!

Он вошел чинно и важно. Портфель под стенку поставил. Дубленку снял, на крючок повесил. Потом на свои полусапожки взгляд опустил. И тут же на пожилую хозяйку его поднял, а в них вопрос, который и ей понятен.

– Не надо, так заходите! – сказала она.

Обрадовался гость, что так, не разуваясь, можно. Показалось ему, что он впопыхах незаштопанный носок одел, с дыркой. А как можно о делах да о деньгах говорить, если те, с кем ты говорить собираешься, дырку в твоем носке заметили?!

Ирина услышала, что кто-то пришел, но в коридор не вышла. Постеснялась. Знала, что должны были из Гавронщины приехать, насчет ее молока поговорить. Пускай сначала с мамой все решат, а потом мама ее позовет. Тогда и выйдет!

– Садитесь! Ой, забыла, как вас-то! Жена у вас Катерина, а…

– Илько Петрович, – произнес гость, осматривая кухню и одновременно подтягивая вниз коротковатый коричневый свитер домашней вязки, который выше брючного ремня задрался и показывал, что рубашка под свитером синяя и чуток тесная.

Он присел.

– Я вам кофе сварю, – предложила пожилая хозяйка.

На кофейное предложение он кивнул и еще разок кухню взглядом окинул.

– Ваша фамилия, извините, как? – спросил он.

– Коваль, Александра Васильевна я.

– Традиционная, хорошая фамилия, – сказал гость задумчиво. – У меня коллега по кафедре в университете нашими, украинскими фамилиями занимался. Докторскую защитил. Это ведь вашего мужа, наверно, фамилия?

– Да, мужа покойного.

– А отчего он умер? – В голосе гостя прозвучало осторожное любопытство.

– Печенью болел.

– Пил, наверное?

– Редко, только по праздникам. Остренькое любил.

– А, это печень. У вас не наследственное?

– Что вы, у меня, – баба Шура потрогала себя за живот, – никогда. А доченька вообще почти никогда не болела! Даже насморк зимой ее не берет!

– Вы ж понимаете, – тон у гостя стал серьезнее. – Молоко – это важнее, чем кровь. Через молоко в ребенка код нации вливается, формирует его будущее самосознание. Кровь потом перелить можно. Вон, в Европе, общий банк крови делают. Будут какому-нибудь немцу кровь француза переливать. И ничего, немец немцем останется. А вот если украинского хлопчика немка своим молоком вскормит – выйдет из него немец. А у нас и так уже такая мешанина! Поэтому и согласия политического нет! Все словно или молочной смесью, или иностранным молоком выкормлены…

Баба Шура слушала Илька Петровича напуганно. Он у нее еще тогда, в Гавронщине, когда дверь открыл, разные мысли вызвал. Разные, но не очень приятные. Во-первых – по возрасту не жених, за пятьдесят. Глазки кругленькие, свиные, губы толстые. Справа на щеке родинка как бы женская, крупная. А жене, Катерине, лет двадцать всего. Она в вышиванке сидит, бледненькая, худенькая, как полная его противоположность. И сидит на диване так, словно слово сказать боится! А он от имени сидящей тут же молодой жены, как сама она, Александра Васильевна, от имени дочери, разговаривает. Но ей, бабе Шуре, от имени своей дочки говорить можно, по праву родителя. А он чего ей слова не давал?!