Округ Форд - Джон Гришэм

Она поставила пустую кружку на плетеный столик и долго смотрела в темноту. Свет на крыльце был выключен. Они сидели в тени, Эмпория тихонько раскачивалась в кресле.

– Хочешь, открою тебе одну тайну? – спросила она.

– Конечно. Унесу ее с собой в могилу.

– Так вот. Я в каком-то смысле такая же, как ты, только мне никогда не нравились мальчики. Но я не считала себя не такой, как все, никогда не думала, будто со мной что-то не так. Но мне никогда не хотелось… быть с мужчиной.

– У тебя что же, и парня никогда не было?

– Ну как-то ошивался вокруг дома один, я и подумала: надо же попробовать, как это бывает. Семья беспокоилась: мне уже двадцать, а до сих пор одна. Несколько раз мы с ним ложились в постель, но мне не понравилось. Если честно, меня прямо тошнило. Просто не выносила, когда он до меня дотрагивался. Обещай, что никому не скажешь.

– Обещаю. Да и кому говорить?..

– Я тебе верю.

– Твоя тайна умрет со мной. А ты хоть раз кому-то об этом говорила?

– Господь с тобой! Нет, конечно! Просто не смела.

– А с девушками когда-нибудь баловалась?

– Знаешь, сынок, в те времена это было не принято. Да меня бы сразу в психушку упекли.

– Ну а теперь?

Она задумалась, покачала головой:

– Время от времени проходил слушок, будто один из здешних парней не такой, но слухи и сплетни – это одно дело, они есть и всегда будут, а чтобы жить с другим парнем открыто… нет, такого тут не было. Ну, ты меня понял.

– Понял.

– И еще я никогда не слышала, чтобы здесь одна женщина жила с другой. Может, и живут втихаря как муж с женой, любятся и все такое, но никому не говорят. Или же поступают, как я: оправдываются, что так и не встретили подходящего мужчину.

– Грустно все это.

– А вот мне ни капельки не грустно. У меня была счастливая жизнь. Послушай, а не выпить ли нам еще по кружечке вина?

– Прекрасная идея.

И Эмпория поспешила в дом, довольная, что нашелся предлог закончить эту щекотливую беседу.

Лихорадка вернулась и уже не отступала. Кожа Адриана источала пот, потом у него начались приступы безудержного лающего кашля; что совершенно изнурили его. Эмпория весь день стирала и гладила простыни, а по ночам прислушивалась к звукам, доносившимся из его комнаты. Готовила еду, к которой он не прикасался. Надевала перчатки и купала Адриана в холодной воде, не смущаясь его наготы. Руки и ноги больного походили на тонкие веточки, сил не осталось даже на то, чтобы выйти на крыльцо. Он не хотел, чтобы его видели соседи, оставался в своей комнате и ждал. Медсестра приходила уже каждый день, но только и делала, что измеряла температуру, переставляла пузырьки с таблетками и удрученно качала головой, глядя на Эмпорию.

В последнюю ночь Адриан кое-как умудрился надеть саржевые слаксы и белую хлопковую рубашку. Аккуратно упаковал туфли и одежду в кожаные чемоданы, навел в комнате порядок. Когда все было готово, он достал черную пилюлю, проглотил и запил вином, потом улегся на кровать. Вытянулся во весь рост, окинул взглядом комнату, положил себе на грудь конверт, выдавил улыбку и закрыл глаза – в последний раз.

Утром, часов в десять, Эмпория вдруг спохватилась, что из комнаты ее подопечного не доносится ни звука. Она приоткрыла дверь в спальню, потом вошла и увидела – Адриан, аккуратно одетый и улыбающийся, отошел в мир иной.

Письмо гласило: