Еще жива - Алекс Адамс

Меня это не убеждает, да и ее, я уверена, тоже — достаточно посмотреть, как стесненно она подносит руку к своему лицу и осторожно скребет ногтем изуродованную кожу.

— Болит?

Она улыбается на одну сторону и пожимает плечом.

— Да, немного.

Моя ненависть к Поупу разгорается с новой силой, прежде чем угаснуть до состояния глухого презрения: в какой кошмар он поверг мир, следуя своим эгоистическим желаниям!

— У вас есть семья?

— Моя семья здесь.

Она машет рукой в сторону исчезающей дорожки.

— Дети?

— Я дитя.

Горе разрывает мне сердце, но глаза сухи.

— Вам повезло.

— Наверное.

Этот загадочный ответ сопровождается столь же не поддающейся пониманию полуулыбкой. Кто эта женщина? Я спрашиваю ее, и мы представляемся друг другу, как это принято среди вежливых людей, а потом вновь устремляем взгляды на одну и ту же мощенную булыжником дорожку, но каждая из нас видит что-то свое, совсем не то, что другая. Ни она, ни я не сообщаем о себе больше, чем условность имени.

Отбросы.

Разве не все мы теперь таковы?

Тогда

Моррис вскакивает со стула.

— Бог мой, что случилось?

Моя холодная липкая ладонь скользит по гладкому окрашенному дверному косяку.

— Не подходи ко мне, я больна.

Страх наполняет ее темные глаза, затем улетучивается, на лице появляется обеспокоенность, сменяющаяся разгорающимся гневом. Она хватает со стола подставку для бумаг и швыряет об стену. На пол падают две разломанные половинки.

— Черт!

— Все нормально, — успокаиваю я Моррис, словно это она больна.

Но так происходит всегда, правда? Неизлечимо больные уверяют своих близких, что все будет в порядке, если те постараются думать о хорошем и носить улыбку. Ничто так не способно отогнать смерть, как радуга над рекой Стикс.

— Нет, не нормально. Все совсем не нормально.

— Я должна уйти. Я не могу распространять это здесь.

— Нет, — говорит она. — Ты должна остаться. Раз уж мы до сих пор не заболели, значит, у нас иммунитет.

— Мы не можем знать наверняка. Мы просто гадаем. Если следовать этой логике, я тоже не должна бы заболеть.

— Черт, ты права. Я не могу сосредоточиться. Боже мой, Зои. Ты не можешь быть больна, я…

— Запрещаешь?

— Да.

Она поднимает части подставки, пытается их приставить одну к другой, но они не соединяются в целое.

— Я больше не могу терять людей, Зои. Ты и остальные, вы теперь моя семья. Я думала, мы все не восприимчивы к этой чертовой заразе, я на это рассчитывала.

— Прости.

Она, топая, подходит к окну, распахивает его настежь.

— Будь ты проклят, Джордж Поуп! — кричит Тара в пустые улицы. — Я рада, что ты сдох, черт тебя забери, ублюдок. Гори в аду!

Соседние здания сохраняют непоколебимое молчание, оставляя свое суждение при себе и не желая разделять ее крепких выражений.

— Тара, — мягко говорю я. — Правда, все нормально. Когда-то нам всем придется умереть, правильно?

— Неправильно! Лучше бы мы были бессмертны.

— Это круто.

— И ты, значит, собираешься уйти отсюда, потому что думаешь, что больна.

— Послушай, я действительно больна. Я только что заблевала весь пол в библиотеке. Скоро со мной бог знает что начнет происходить. Эта штука перетасует мои гены, и я превращусь во что-то такое, что уже не будет мною. Невозможно предугадать, что со мной произойдет. Может, я выживу, как какой-то причудливый каприз эволюции, а может, умру. Я пошла, нужно собрать вещи.

— Не нужно, — говорит она. — Пожалуйста.

— Я должна.

Моррис вздыхает, тяжко и громко. Она наклоняется, упирает локти в стол, бьется головой о его поверхность. После нескольких приличных ударов поднимает на меня глаза.

— И ты не передумаешь, так ведь?

— Ни в коем случае.

— Ладно. Тогда сделай милость. Не уходи слишком далеко. Устройся в одном из домов через дорогу, чтобы я смогла приглядывать за тобой.

Я киваю, поворачиваюсь спиной к моему другу. Я не говорю ей, что смерть не так уж и неприемлема для меня. Впервые в жизни я заигрываю с ней, и меня это не пугает. Пусть она завладеет мною, возьмет меня под свое крыло.

Все, что угодно, лишь бы успокоить кровоточащее сердце.