Юрист - Джон Гришэм

– Похороны обычно длятся не более двух часов. – Взгляд Дугласа Пекхэма выражал осуждение. – Не понимаю, для чего тебе нужны два дня.

– Похороны состоятся в Питсбурге. Я должен лететь туда, потом – вернуться обратно. Это бывший член нашего студенческого братства. Мне поручено нести венок, а еще я обязан встретиться с родственниками. Пойми же, Дуг.

– Мне приходилось хоронить людей.

– Хоронить двадцатипятилетних однокурсников, убитых выстрелом в голову?

– Я все понимаю, но целых два дня?

– Да. Назовем это отпуском. Отпуском по личным причинам. Разве у сотрудника нет нескольких дней на устройство личных дел?

– Где-то в уставе фирмы есть соответствующий параграф. Но на него никто еще не ссылался.

– Я буду первым. Не нравится – увольняйте, мне наплевать.

По обе стороны стола раздались тяжелые вздохи. Чуть склонив голову, Пекхэм примирительно произнес:

– Ну хорошо, хорошо. Когда состоятся похороны?

– В среду, в два часа дня.

– Вылетишь завтра вечером. Увидимся здесь, в четверг, в пять тридцать утра. Вот что я тебе скажу, Кайл: фирма сейчас как бочка с порохом. Поднятая Тоби Роландом склока разрастается. На тех, кто не уйдет из секции, будут оказывать чудовищное давление.

– Я жил с Бакстером в одной комнате.

– Мне искренне жаль.

– Спасибо.

Отмахнувшись, как от назойливой мухи, от благодарности, Пекхэм снял со стеллажа толстую папку, швырнул на стол.

– Сможешь полистать на борту? – Сформулированная как вопрос, фраза, по сути, была приказом.

Кайлу пришлось стиснуть зубы, чтобы не разразиться тирадой: «Безусловно, сэр. Я буду листать ее на борту, думать о ней, неся венок, анализировать ее содержание во время церковной службы и делать выводы, когда гроб начнут опускать в могилу. А потом, возвращаясь в Нью-Йорк, я пролистаю ее еще раз, и каждую минуту, потраченную на эту папку, я вставлю в счет – дважды, нет, трижды, – чтобы клиент сполна оплатил безрассудство, которое толкнуло его в объятия нашей фирмы».

– С тобой все в порядке? – спросил партнер.

– Нет.

– Я искренне сожалею. Не знаю, что еще говорят в таких случаях, прости.

– А ничего и не нужно говорить.

– Есть какие-то предположения относительно того, кто стрелял? – Пекхэму не хотелось выглядеть бездушной машиной.

– Нет.

«Если бы ты только знал», – подумал Кайл.

– Мне очень жаль. – На этом попытки Дуга играть светского человека закончились.

Кайл был уже возле двери, когда шеф за его спиной произнес:

– Я просил тебя подбить мои часы по делу банка «Онтарио». За обедом, помнишь? Мне нужна итоговая цифра.

«Подбивай свои часы сам, – едва не бросил в ответ Кайл. – Профессионал никогда не доверит это постороннему».

– Все почти готово. – Он тихо притворил за собой дверь.

Похороны Бакстера Фарнсуорта Тейта состоялись в пасмурный, дождливый день на фамильном участке кладбища «Хоумвуд» в центре Питсбурга. Им предшествовала торжественная епископальная служба, которая была закрыта для публики и в особенности для журналистов. Брат Бакстера присутствовал в храме, сестра – нет. В течение двух дней брат прилагал осторожные усилия к тому, чтобы внеси в печальную церемонию нотки хвалебной песни, однако идея эта отпала сама по себе: слишком мало в жизни Бакстера имелось такого, что можно было бы воспеть. Последнее слово осталось за священником. Святой отец поведал собравшимся в храме о жизненном пути человека, которого аудитория знала, а сам он – нет. Слабые улыбки вызвала на лицах краткая речь Оливера Гуцци – тоже выпускника Дьюкесны, жителя Кливленда и бывшего члена «Беты». Проститься с Бакстером пришли друзья детства, а также те представители питсбургской знати, чье присутствие на похоронах объяснялось их положением в обществе. Ближе к дверям храма стояли четверо всеми забытых одноклассников покойного.

Пыталась проникнуть в церковь и не замеченная Кайлом Илейн Кенан, однако охрана не нашла ее имени в списке, а потому не впустила.

Звезды Голливуда оставили службу без внимания. Никто не подумал хотя бы прислать цветы из Лос-Анджелеса. Некая статистка отправила преподобному электронной почтой текст, который должен был зачитать кто-нибудь из близких невинно убиенного, поскольку сама она была «занята на съемках важного эпизода». Текст изобиловал буддийскими мантрами и упоминаниями о нирване, жители Питсбурга восприняли его с индифферентной прохладой. Сложив пополам лист, священник молча передал бумагу родственникам.

Мэнни Лусере удалось пробраться на заупокойную мессу только после того, как Джой объяснил семье, насколько высоким авторитетом пользовался пастор в глазах Бакстера. Всю службу Тейты посматривали в сторону брата Мэнни с предубеждением и опаской. Тот смиренно стоял, облаченный в подобие монашеской накидки, которая напоминала плохо выглаженную простыню. Единственным знаком траура являлся черный кожаный берет. Этот головной убор сидел на седых космах и придавал облику пастора залихватский вид и нечто общее с легендарным революционером Эрнесто Че Геварой. Брат Мэнни то и дело утирал слезы, пролив их, наверное, больше, нежели принято даже среди профессиональных плакальщиков.