Осенний призрак - Монс Каллентофт

— Мама.

— Туве? Я звонила тебе.

— Я была в школе.

«Сказать ли ей, что я тоже была там? Обрадуется? А может, наоборот, огорчится, что я не вошла?»

— Ты приедешь вечером? Получила мое сообщение?

— Я собираюсь в кино.

— Ты не хочешь узнать, как там бабушка и дедушка?

— Как они?

— Хорошо, Туве.

— О’кей.

— Ты поедешь домой после кино? Ты должна. Я хочу увидеть тебя, понимаешь?

— Сеанс закончится поздно. Может, будет лучше, если я поеду к папе на автобусе?

— Я приготовлю бутерброды.

— Но все мои вещи у папы. Я ведь теперь там живу.

— Решай сама.

— Может, завтра, мама…

— Но ведь ты можешь жить и со мной. Раньше это у нас получалось.

Туве молчит.

— Я должна умолять тебя, Туве? Ты можешь приехать?

— Пообещай, что ты не будешь пить, если я приеду.

— Что? — возмущается Малин. — Да, я пью иногда, ты это знаешь.

— Ты пьешь слишком много, мама, ты это понимаешь? Ты больна.

Туве заканчивает разговор, а в ушах Малин эхом отдаются ее последние слова. Она не хочет их слышать, мотает головой, словно пытаясь вытряхнуть их из себя, чтобы услышать другой, ласковый голос, зовущий ее в тот мир, где ей не нужно лгать своей дочери в попытке обмануть саму себя.

И она снова видит чудовище, склонившееся над Туве, чтобы убить ее. Оно поворачивается к Малин и шепчет, улыбаясь: «Я дам тебе то, что ты хочешь». В этот момент Форс понимает, что она пьет по уважительной причине, что любой запил бы на ее месте, пережив то, что она, когда жизнь Туве висела на волоске. И Малин создает теорию, оправдывающую предательство, совершенное по отношению к самой большой своей любви. Опьянение — это мир без тайн, без страха, это комната без углов, в которой бродит ласковая черная кошка, никогда не выпускающая когтей.

«Посмотри на меня. Пожалей меня», — шепчет ей внутренний голос. Малин хочется разорвать саму себя на куски, но вместо этого она наливает себе стакан текилы.

Где я?

Форс стоит у дверей полицейского участка и думает, куда ей идти. Она вглядывается в темноту, где мутно-бежевое здание казарм кажется серым и в свете уличных фонарей дождевые капли похожи на осколки мутного стекла. Семь часов. Она задержалась на работе, составляя отчет о поездке на Тенерифе.

Малин достает мобильник и нажимает кнопки.

Он отвечает после третьего сигнала:

— Даниэль Хёгфельдт.

— Малин.

— Я вижу на дисплее.

— Даниэль, — начинает она, — ты ведь знаешь, как это бывает…

— Ты хочешь со мной встретиться? — обрывает он ее.

— Да.

Двери раздвигаются, и трое мускулистых коллег в форме выходят из здания полицейского участка, кивая Форс на прощание.

— Меня не надо упрашивать, — отвечает Даниэль. — Ты можешь подъехать ко мне через полчаса?

— Да.

Заканчивая разговор, Малин чувствует на себе руки Даниэля Хёгфельдта.

А ровно через тридцать пять минут она уже лежит в его постели в квартире на Линнеегатан, вцепившись в металлическую спинку кровати. Он берет ее, а она кричит. У него теплое и твердое тело, чужое и в то же время хорошо знакомое.

«Он как будто бьет меня кнутом, — думает Малин. — А его руки словно колючая проволока на моей спине». Ей хочется кричать: «Быстрее, черт! Глубже, медленнее, грубее!» И Даниэль, словно читая ее мысли, с каждым разом все сильнее прижимает ее к кровати, царапая ногтями затылок. Малин чувствует, как его пот, словно холодный дождь, проникает сквозь ее кожу, в плоть, в кости, в душу.

Не сдерживай себя.

Взорвись.

Она не помнит себя от боли и счастья. Лица маленьких змеенышей исчезают в темноте.

Малин и Даниэль лежат на серой простыне друг возле друга, в темноте она видит контур его тела на фоне спущенных жалюзи. Он говорит. Голос у него спокойный и ясный, твердый и теплый. Она пытается собраться с мыслями спросонья, отвечая на его вопросы.

— Итак, вы разъехались?

Малин слышит, как она почти беззвучно, шепотом отвечает Даниэлю:

— У нас ничего не получилось. В конце концов, я его ударила.

— Ничего и не могло получиться. На что ты надеялась?

— Не знаю.

— А что с вашим расследованием? Нашли что-нибудь? На вашем месте я бы занялся Гольдманом.

— Не надо об этом, Даниэль.

Малин слышит его хриплый смех. Ей хочется подвинуться к нему ближе, положить на него руку. Но его как будто нет рядом. Или это сама близость стала вдруг для нее невозможной?

— Может, продолжим? — Даниэль кладет руку ей на бедро, но Малин этого будто не замечает. Ей кажется, что журналист говорит не то, что хочет на самом деле, что ждал ее ради чего-то другого. «Разве не ради того, чем мы только что занимались?» — мысленно спрашивает себя Форс.