Черный вечер - Лоренсо Сильва

— Роза, сирень...

Неужели старуха сошла с ума? Для нее «инкубатор» все равно что теплица. Или ей лучше знать? Наверняка бывшая медсестра в курсе, что в «инкубаторе» разводили не цветы, а рожденных незамужними матерями младенцев.

— Фиалка, ромашка, маргаритка...

Сердце перестает биться. Все правильно, в определенном контексте все совершенно правильно!

— Это имена, Джун? Женщины в инкубаторе называли себя цветами?

— Так велел Орвал Гантер, — рыдает Джун, — чтобы никто не узнал настоящих имен. Девчонкам тоже было легче: стыдились ведь.

— Как они узнавали об «инкубаторе»?

— По объявлениям, — трет глаза старуха. — В газетах крупных городов есть специальные колонки для личных сообщений.

— Но ведь это очень рискованно! Полиция могла бы сесть на хвост...

— Только не Орвалу! Этот хитрец все предусмотрел. В объявлении говорилось лишь о пансионе для незамужних беременных. Что-нибудь вроде: «Вам одиноко? Квалифицированный персонал гарантирует высокое качество обслуживания и полную анонимность. У нас вы найдете внимание и поддержку». Боже милостивый, девчонки прекрасно понимали, о чем речь. Да они сотнями к нам приезжали!

Высохшее тело трепещет, Джун льнет к тебе, будто ты, как всемогущий, способен отпустить ее грехи.

— Этим женщинам хотя бы платили?

— Платили? — отстраняясь от твоей груди, фыркает Джун. — Нет, это они платили. Орвал брал с них по пятьсот долларов!

— Пятьсот долларов? — в ужасе повторяешь ты. — А бездетные пары, сколько с них брали?

— Обычно тысяч десять.

Десять тысяч в годы Депрессии, плюс сотни беременных, с которых тоже взималась плата... Да, Адамс-младший не преувеличивал, его отец и Гантеры зарабатывали на славу.

— Ева Гантер была еще хуже мужа! Настоящая дьяволица! Ее не волновали ни беременные, ни малыши — только деньги!

— Если вы знали, что они такие монстры, зачем согласились помогать?

Джун прижимает к груди свои четки.

— Тридцать сребреников... Пресвятая Дева Мария... Роза, Сирень, Ромашка, Лилия...

Схватив за костлявые плечи, заглядываешь старухе в глаза.

— Я представился Джекобом Вайнбергом, но, возможно, это не так. Думаю, мою мать звали Мэри Дункан. Я родился в августе тридцать восьмого. Когда-нибудь слышали ...

— Мэри Дункан? — всхлипывает Джун. — Если рожала у Гантеров, то наверняка под вымышленным именем: Ромашка или Орхидея... Кто знает...

— Родились близнецы, и Мэри подписала заявление, что отказывается от обоих...

— Близнецы родились у нескольких девчонок. Как радовались Гантеры! Еще бы, двадцать тысяч вместо десяти.

— Но родители взяли только меня... Близнецов что, всегда разделяли?

— Все упиралось в деньги! Если пара могла позволить себе лишь одного из близнецов, то разделяли. Кому отдали второго ребенка, установить невозможно.

— Неужели не вели записи?

— Гантеры были очень осторожны. Записи велись, но почти сразу же уничтожались. То немногое, что они хранили, сгорело при пожаре.

Все, тупик, больше тебе ничего не узнать!

Джун бормочет что-то еле слышное. Успеваешь разобрать всего несколько слов, однако и их достаточно, чтобы волосы встали дыбом.

— Что? Что вы сказали? Джун, повторите, пожалуйста.

— Тридцать сребреников. Семь мертворожденных детей...

— Ваших?

— Я надеялась, что на деньги, которые платили Гантеры, своих детей мы с мужем вырастим в достатке. Хорошая школа, университет... Но, похоже, мое чрево проклято. Господь наказал меня, оставив бездетной. Я страдала, как...

— Как матери, которые бросили своих детей, а потом об этом пожалели?

— Нет! Как....

От услышанного тошнит... Еще немного — и вырвет прямо в синагоге! «Боюсь, это далеко не все. Есть нечто гораздо ужаснее незаконных усыновлений. Что именно, я еще не выяснил».

Так оно и есть! От гнева и отчаяния хочется рыдать... Или лечь и умереть, чтобы бедную голову не терзали страшные мысли.

— Отведите меня туда, — непослушными губами произносишь ты. — Вам же нужно очиститься от греха! Исповедуйтесь, Джун, сразу покой обретете!

— Мне никогда не обрести покой...

— Нет, Джун, ошибаетесь! Вы столько лет хранили секрет, что он превратился в отравляющий душу гной. Сколько можно молиться в пустой синагоге, очистите душу от скверны!

— Думаете, если я туда пойду...

— Да, если отведете меня и в последний раз помолитесь, больше не будете страдать.

— Так давно там не была...

— С сорок первого года? В этом-то и дело, Джун. Время не всегда лечит.

* * *

Под пронизывающим ветром и проливным дождем ты ведешь старуху к машине. Все, больше никаких окружных путей! Пусть Китрик следит за тобой сколько хочет, лицемер несчастный!..

Ухабистая дорога ведет из города к федеральному шоссе. То и дело приходится подбадривать Джун и уточнять направление.

— Почти и не помню... Хотя нет! Сейчас поворот налево, через полмили направо и вверх по холму. Думаете, проедем в такой дождь?

— Если нужно, буду толкать машину. Холм-то невелик! А застрянем, понесу вас на руках. Встану на колени и поползу!

К счастью, ползти не приходится. Набрав скорость, машина с легкостью въезжает на холм, а там... Луг, поросший неожиданно густой и сочной для середины октября травой. Зная его страшный секрет, вспоминаешь строчки из «Песни о себе» Уолта Уитмена:

Ребенок сказал: «Что такое трава?» —

и принес мне целые горсти травы,

Что мог я ответить ребенку?

Я знаю не больше его, что такое трава.

Может быть, это флаг моих чувств,

сотканный из зеленой материи — цвета надежды[4].

Выбираешься из машины, подходишь к пассажирской двери и помогаешь выйти Джун. Грозовые тучи темным пологом висят над страшным лугом.

— Это здесь? Джун, мы правильно приехали?

— Да! Слышите их плач? Они так страдают!

Или, может быть, это платочек от Бога,

Или, может, трава и сама есть ребенок,

взращенный младенец зелени.

— Джун! Ради всего святого, рассказывайте!

А может быть, это иероглиф, вечно один и тот же,