Первая степень - Дэвид Розенфелт

Внезапно я понял, что тишина – не мой, а его союзник. Мне нужен шум, разрушения – все, что может привлечь внимание и заставит его действовать быстрее и менее осторожно. Если у него будет много времени, чтобы методично искать меня, он меня найдет.

Я вылез из-за дивана и проследил за лучом фонарика. Он помог мне разглядеть, где находится окно; я взял вазу и швырнул ее туда. Ваза попала прямо в стекло, и оно разлетелось с оглушительным звоном.

Хоббс рванулся на шум, а я схватил пресс-папье и запустил им в лампу, которая упала и разбилась вдребезги. Все это создавало суматоху, но этого было мало. Я начал вопить: «Помогите! Вызовите полицию!» на пределе своих голосовых связок, при этом все время перебираясь из одного укрытия в другое.

Один раз луч фонарика скользнул по мне, когда я двигался, и Хоббс выстрелил в мою сторону, хотя звук выстрела был приглушен – вероятно, у него был глушитель. Пуля просвистела мимо, но разбила еще одно окно. Отлично.

Я оказался возле выхода в коридор и вдруг понял, какая благоприятная возможность мне представилась. Я бросил тарелку вниз, в холл, и Хоббс направился к выходу, не подозревая, что я там. По иронии судьбы, его фонарик позволял мне видеть его, хотя он меня видеть не мог. Когда Хоббс оказался рядом, я выпрыгнул на свет, врезавшись в него изо всех сил.

Я рухнул на него сверху и слышал, как он выругался. Фонарик упал на пол, отбрасывая на нас отраженные от стен отблески, пока мы боролись.

Впрочем, «боролись» – неверное слово. Я маниакально, отчаянно вис на нем, нанося удары куда попало, в то время как он пытался освободиться от меня, чтобы забить насмерть или, может, застрелить, если он еще не выронил пистолет.

Мы снесли стол, но ему удалось на секунду оторваться от меня и со всей силы ударить в лоб. Я вновь набросился на него и повис на нем, пытаясь ударить насколько возможно сильнее. Подействовало – мои пальцы, сжатые в кулак, пронзила резкая боль, когда я сбил его с ног, и мы, катаясь по полу, врезались в сервант, забитый хрусталем и китайским фарфором. Сервант рухнул на пол. Грохот был чудовищный.

Кажется, я крепко его приложил. Рука болела, по пальцам текла, надо полагать, кровь – его или моя собственная. Я собрался с силами, чтобы ударить еще раз, одновременно готовясь к его ответному удару. Но он не отвечал мне, не пытался атаковать, не двигался – и я понял, что он без сознания.

Вдруг фонарик двинулся, поднялся в воздух сам собой, напугав меня до икоты. Хоббс лежал возле моих ног.

– Энди, с тобой все в порядке? – произнесла Лори, и это были самые прекрасные слова, какие я только слышал.

– Думаю, да. Это Хоббс. Я его нокаутировал.

Я почти различил в темноте усмешку Лори.

– Так, значит, мне не надо было в него стрелять?

Она перевела луч фонарика на лицо Хоббса. У него во лбу алела маленькая аккуратная дырочка, которую вряд ли мог оставить мой кулак.

– Нет, ты правильно поступила… но в этом не было необходимости. Я нанес ему свой фирменный удар правой. Против этого приема еще не придумана защита.

Я подошел к ней, и мы обнялись, хотя я чувствовал, что она все еще сжимает в руке пистолет – так, на всякий случай.

– Как ты догадалась приехать ко мне? – спросил я.

– Позвонил Пит и сказал, что они получили ордер на арест Хоббса и приехали за ним, но он исчез. Пит пытался тебе дозвониться, у тебя не работал телефон. Меня это напугало, и я приехала.

– И что, ты думала, я сам не справлюсь? – спросил я, изображая праведную обиду.

Внезапно дом пронизали лучи света, бьющие из окон, – это подъехали полицейские машины.

– Надо полагать, у Пита тоже возникли некоторые подозрения, – сказала Лори.

Я выпустил Тару из шкафа, а Лори тем временем вышла, чтобы проводить Пита и других полицейских в дом. Это дало мне около шестидесяти секунд – подумать, как подать ситуацию так, чтобы я выглядел героем.

Времени катастрофически не хватало.

* * *

Трудно поверить, как много мы с Уилли успели сделать всего за семь недель. Реконструкция здания была почти завершена, мы наняли двух постоянных сотрудников и договорились о ветеринарной помощи. Уилли был невероятно сосредоточен, работал с вдохновением и, кажется, готов был разрыдаться, когда я сказал, что хочу видеть его президентом «Фонда Тары».

У Лори все было прекрасно. То, что она спасла мне жизнь, в некотором смысле уравняло счет и сняло с нее эмоциональную потребность изливать на меня моря благодарности за то, что я спас ее от тюрьмы. Я решил не настаивать на том, что в ее вмешательстве не было необходимости, потому что ни Хоббс, ни кто-либо еще не мог выжить после фирменного удара правой.

Кузен Фред проводил в офисе больше времени, чем я, консультируя Эдну и Кевина по вопросам вложения средств. Лори больше не мучилась оттого, что вынуждена использовать свою часть процентов от гонорара за Уилли Миллера, чтобы оплатить мою адвокатскую работу, и теперь весело придиралась к счетам.

Я сказал ей, что эти счета оправданны, и думал, что она сдастся, но она выставила мне свои собственные счета. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, насколько они несправедливы. Двадцать тысяч за оладьи – высоковато, конечно, но я смогу расплатиться – разумеется, только за себя, а не за то, что сожрал Кевин.

И лучше вам не знать, сколько она заломила за базилик.