Золотой дождь - Джон Гришэм

В десять часов я остаюсь в одиночестве.Гриль-бар работает всю ночь, так что кассир не обращает на меня внимания. Яутопаю в лексике и фразеологии, которые приняты на предварительных судебныхслушаниях, когда вдруг слышу деликатное чиханье. Я поднимаю глаза и в двухстоликах от себя вижу молодую женщину в кресле на колесиках, единственнуюпосетительницу, кроме меня. Правая нога у нее от колена до низа в гипсе ипоэтому выставлена вперед, так что я вижу ее алебастровую пятку. Гипс,насколько я могу судить на данной стадии моего больничного отчета, кажется,свежий.

Она очень молода и необыкновенно хорошенькая.Ничего не могу поделать с собой и смотрю на нее несколько секунд, прежде чемуткнуться в свои записи. А потом опять буравлю ее взглядом, и дольше, чем впервый раз. Волосы у нее темные и свободно падают сзади на шею. Глаза карие икажутся влажными. У нее твердые черты лица, которые привлекают своей красотой,и ее не портит большой синяк на челюсти слева.

Нехороший синяк. Такие появляются после ударакулаком. На девушке больничный белый халат, и под ним она кажется тоненькой, почтихрупкой.

Старик в розовой куртке, один из бесчисленныхдобряков, которые безвозмездно обслуживают пациентов в больнице Святого Петра,бережно ставит перед ней на стол пластиковый стаканчик с апельсиновым соком.

— Вот, Келли, — говорит он, словно самыйдобрый на свете дедушка.

— Спасибо, — отвечает она с мимолетнойулыбкой.

— Значит, говоришь, тридцать минут? —спрашивает он.

Она кивает, закусив нижнюю губу.

— Да, тридцать.

— Еще что-нибудь?

— Нет, спасибо.

Он ласково треплет ее по плечу и выходит избара.

Мы остаемся вдвоем. Я стараюсь на нее неглазеть, но это выше моих сил. Я упорно, пока их хватает, смотрю в книгу, апотом медленно поднимаю взгляд так, чтобы она попала в поле зрения. Она сидит комне не прямо лицом, а отвернувшись под углом почти на девяносто градусов. Вотона поднимает стакан, и я замечаю бинты на обоих запястьях. Она еще не видитменя. В сущности, она сейчас никого не увидела бы, даже если бы в баре былополно народу. Келли существует в своем маленьком личном мирке.

Наверное, у нее перелом лодыжки. Синяк на лицеудовлетворил бы требования Дека о нанесении множественных травм, хотя кровавогорубца там нет. Удивительно, что у нее повреждены также оба запястья.

Но какой бы она ни была, я не хочу делать ееобъектом адвокатской охоты. Вид у нее очень грустный, и я не желаю умножать еепечали. На ее левом безымянном пальце тоненькое обручальное кольцо. Но ей никакне больше восемнадцати!

Я стараюсь сосредоточиться на изучаемом законепо крайней мере пять минут подряд, но вижу, как она прикладывает бумажнуюсалфетку к глазам. Голова ее слегка склоняется набок, и текут слезы. Онатихонько пошмыгивает носом.

Я сразу понимаю, что плачет она совсем не отболи в сломанной лодыжке. Причина слез не физическое страдание.

Мое бойкое адвокатское воображение мчится вовсю прыть.

Наверное, она попала в автомобильнуюкатастрофу, и ее муж погиб, а она получила травмы. Она еще слишком молода,чтобы заводить детей, а родные живут где-нибудь далеко отсюда, и вот она сидитодна-одинешенька и горюет о погибшем муже. Наверное, на этом материале можносварганить неплохое дельце.

Но я гоню прочь нечестивые мысли и стараюсьсосредоточиться на раскрытой передо мной книге. Девушка продолжает шмыгатьносом и плакать. Время от времени входят редкие посетители, но никто неприсаживается за мой или ее столик.

Я осушаю чашку, тихо встаю и прохожу перед нейк стойке бара. Я смотрю на нее, а она на меня. Наши взгляды на долгую секундувстречаются, и я почти натыкаюсь на металлический стул. Когда я расплачиваюсьза кофе, руки у меня слегка дрожат. Я делаю глубокий вдох и останавливаюсь у еестолика.

Она медленно поднимает свои прекрасные влажныеглаза.

Я с трудом сглатываю слюну и говорю:

— Послушайте, я не из тех, кто лезет в чужиедела, но не могу ли я вам помочь? — И киваю на гипс.

— Нет, — отвечает она едва слышно и затемодаривает меня потрясающей мимолетной улыбкой. — Но все равно спасибо.

— Не стоит, — говорю я. Я смотрю на свойстолик, который меньше чем в двадцати шагах отсюда. — Я сижу вон там иготовлюсь к экзамену на адвоката, если что понадобится. — И пожимаю плечами,словно не уверен, как поступить дальше, но ведь я такой замечательный,внимательный, заботливый парень, поэтому, простите, пожалуйста, что нескольковышел из границ формальной вежливости. Но мне действительно не все равно. Комне можно обращаться, если что-нибудь понадобится.

— Спасибо, — повторяет она.

Я сажусь на свое место, таким образом давпонять, что я здесь тоже на почти законных основаниях. Я штудирую толстые книгив надежде скоро примкнуть к представителям благородной профессии юристов. Иэто, конечно, производит на нее некоторое впечатление. Я углубляюсь в науки,как будто совершенно позабыв о ее страданиях.

Бегут минуты. Я переворачиваю страницу иодновременно взглядываю на нее. Она тоже смотрит на меня, и сердце мое даетперебой.

Я совершенно игнорирую ее, пока могу, и затемснова бросаю взгляд в ее сторону. Она опять погрузилась в пучину страданий —теребит в пальцах бумажную салфетку, а слезы струятся по ее щекам.

Сердце у меня просто разрывается, когда явижу, что она так страдает. Как бы я хотел сесть рядом и, может быть, дажеобнять ее и поболтать о всякой всячине. Но, если она замужем, где же, чертвозьми, ее муж? Она смотрит в мою сторону, но, мне кажется, не видит меня.

Ее сопровождающий в розовой куртке появляетсяровно в десять тридцать, и она поспешно старается овладеть собой.

Он ласково поглаживает ее по голове, говориткакие-то утешительные слова и осторожно разворачивает кресло. Уезжая, она оченьмедленно поднимает глаза и улыбается мне сквозь слезы.

Я чувствую искушение пойти за ней, держась нанекотором расстоянии, и узнать, в какой она палате, но беру себя в руки. Позжея думаю, что хорошо бы найти человека в розовой куртке и выспросить у негохорошенько разные подробности. Но я не двигаюсь с места. Я пытаюсь позабыть оней.

Ведь она еще просто ребенок.

* * *