Двадцать четвертая буква - Том Лоу

«Гибралтар» качнулся.

– У нас компания, – заметил О’Брайен.

Дейв взглянул на часы.

– Это Ник. Мы договаривались примерно в это время пойти в «Тики Хат» на ужин.

В каюту вошел Ник Кронус. Он ухмыльнулся, и густые усы поехали вверх, как у персонажа мультфильма.

– Шон, что с тобой стряслось?

– Долго рассказывать. А если коротко, то чтобы спасти человека от камеры смертников, приходится перешагивать или наступать на людей, которые не хотят его спасения.

Ник фыркнул, хрустнул мозолистыми руками и заявил:

– Мужик, прежде чем лезть в такую ситуацию, нужно было позвонить мне.

– Поверь, Ник, я и не подозревал, что окажусь на боксерском ринге, где поединок заканчивается смертью.

– Что? Иди ты! Да что случилось-то?

– Я все расскажу, когда будет больше времени. Дейв только что показал мне изображение одной очень старой картины. Художника зовут Босх. Он написал много картин, изображающих силы добра и зла. Взгляни сюда.

Ник подошел к компьютеру.

– Это одна из его картин, – сказал О’Брайен. – Она называется «Святой Иоанн на Патмосе». Ты что-нибудь знаешь об этом греческом острове?

Ник изучил картину и ответил:

– Это святой остров. Там есть большой монастырь. Многие греки приходят туда хотя бы раз в жизни. Туда был изгнан святой Иоанн. Он выжил с Божьей помощью. Жил там в пещере почти два года. Прислушивался к Богу и предсказывал Апокалипсис… Армагеддон.

– Откровение Иоанна Богослова? – уточнил Дейв.

– Ага, оно самое. Он был избран Господом, чтобы выложить все как есть, ну, ты понимаешь. Человек портачит… в смысле, по-крупному портачит – и не попадает в Царство Божие. Добро побеждает зло. То место, где жил святой, мы в Греции зовем Святым гротом.

Дейв посмотрел на картину.

– Все это явно повлияло на Босха. Но понять бы еще, что навело отца Каллахана на мысль нарисовать омегу.

Дейв нажал несколько клавиш, и на экране появилось новое полотно.

– Эта картина Босха называется «Искушение святого Антония». Давай я выведу вот этот фрагмент. Смотрите сюда.

О’Брайен и Ник придвинулись к экрану.

– Точно, мужик, – заявил Ник. – Это она, омега.

– Посмотри внимательно, – сказал Дейв, – выше куска ткани, на котором он рисует, рядом с парнем в цилиндре. Над ним видно скобу, место, к которому можно приковать узника… и она изображена в виде безупречной омеги.

Дейв нажал другую клавишу, и на экране появилась следующая картина.

– А эта картина Босха называется «Корабль дураков». Кое-кто в мире искусства теоретизирует насчет развевающегося на мачте вымпела, если развернуть мачту горизонтально…

Дейв коснулся клавиши и повернул изображение на девяносто градусов.

– Вот так хорошо видно, что развевающийся вымпел образует омегу.

– Этот чувак, Босх, – фыркнул Ник, – похоже, объелся красок.

– Похоже, – ответил О’Брайен, – он предоставлял зрителю истолковывать увиденное.

– Именно, – согласился Дейв. – Босх создавал аллегории. Его картины содержат всевозможные символы, каждый из которых то ли имеет скрытый смысл, то ли нет. Он стоял на границе средневекового искусства и Возрождения и ходил по грани между добром и злом в их извечной борьбе. Босх был вдохновителем Сальвадора Дали.

– Похоже, он вдохновлял не только Дали, но и отца Каллахана, – заметил О’Брайен. – Но почему? В чем значимость омеги, картины Босха со святым Иоанном и трех шестерок?

Ник покосился на картину.

– Этому парню, Босху, нравилось рисовать кучи носящихся тут и там голых людей. Стоит взглянуть на них, и у меня начинает голова болеть. Пойдем поедим.

– У меня нет времени на еду, – ответил О’Брайен.

– Двадцать минут, не больше, – сказал Дейв. – Мы хотим услышать, что же случилось в Майами-Бич. А я расскажу тебе, что еще узнал про омегу.