Человек из тени - Коди Макфейден

Мне довольно тоскливо ехать домой одной. Кинан и Шантц там, где и должны быть, рядом с Бонни, так что я одна-одинешенька. Уже стемнело, а ночью на шоссе особенно одиноко. В некоторые периоды моей жизни это ощущение мне нравилось. Сейчас же одиночество наполнено злыми мыслями и печалью. Я сжимаю рулевое колесо так, будто это шея Джека-младшего. Ярко светит луна. Я отдаю себе отчет в том, что лунный свет прекрасен. Но сегодня он напоминает мне о тех случаях, когда мне ночью приходилось видеть лужи крови. Темные, блестящие на свету, свидетельствующие о смерти.

Всю дорогу домой я еду сквозь лунный свет, напоминающий мне кровь. Я уже въезжаю на дорожку, ведущую в дому, когда звонит мой сотовый.

— Это Джеймс.

Я выпрямляюсь. Что-то такое есть в его голосе, чего я никогда раньше не слышала.

— Джеймс? Что случилось?

Его голос дрожит.

— Эти… эти ублюдки!

«Джек-младший», — понимаю я.

— Расскажи, что случилось, Джеймс.

Я слышу через трубку, как он дышит.

— Я минут двадцать назад приехал к маме. Уже собирался постучать, когда заметил конверт, приклеенный к двери скотчем. На нем мое имя. И я его открыл. — Он делает глубокий вдох. — Там была записка и… и…

— Что?

— Кольцо. Кольцо Розы.

Розой звали умершую сестру Джеймса. Ту самую, на чью могилу они с матерью собирались завтра поехать. Страшная догадка начинает формироваться у меня в голове.

— Что было в записке?

— Одна строчка: «Роза не упокоилась».

У меня холодеют руки.

В голосе Джеймса безысходное отчаяние.

— Это кольцо в конверте, Смоуки. Мы похоронили ее вместе с ним. Ты понимаешь?

У меня такое ощущение, будто в животе поднялась туча летучих мышей. Я молчу.

— Тогда я позвонил на кладбище. Нашел охранника. Он пошел взглянуть и подтвердил.

— Что подтвердил, Джеймс? — Я знаю ответ, но спрашиваю, потому что надеюсь на лучшее.

Он снова делает глубокий вдох. Когда он начинает говорить, голос у него дрожит.

— Ее нет, Смоуки. Розы. Эти гады раскопали ее могилу.

Я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к рулевому колесу. Летучие мыши успокаиваются.

— Ох, Джеймс…

— Ты знаешь, сколько ей было лет, когда эта тварь ее убила, Смоуки? Двадцать. Всего двадцать. Она была умной, доброй и красивой, и ему понадобилось три дня, чтобы убить ее. Так мне сказали. Три дня. Знаешь, сколько времени понадобилось моей матери, чтобы перестать плакать? — Он уже кричит. — Вечность!

Я выпрямляюсь. Глаза все еще закрыты. В голосе Джеймса звучит скорбь. Скорбь и еще уязвимость.

— Я не знаю, что и сказать. Ты не хочешь, чтобы я приехала? Что ты собираешься делать? — Мои слова отражают то, что я чувствую: беспомощность.

Он долго молчит, потом прерывисто вздыхает.

— Нет. Мама наверху, лежит на кровати, свернувшись калачиком, рыдает и рвет на себе волосы. Мне надо идти к ней. Мне надо… — Он не заканчивает предложения. — Они делают то, что пообещали сделать.

— Да.

Я рассказываю ему про Элайну.

— Сукин сын! — кричит он. Я почти вижу, как он пытается взять себя в руки. — Твари. Не волнуйся, я справлюсь. Не надо приезжать. У меня нехорошее предчувствие, что это не последний телефонный звонок тебе сегодня.

В животе снова зашевелились летучие мыши. Джек-младший написал, что заставит каждого из нас что-то потерять. Остался один Лео.

— Я найду эту сволочь, Смоуки. Я его обязательно найду.

Я слышу эти слова не в первый раз. По-разному, но дважды за сегодняшний день. Одна мысль, что мне придется услышать их еще раз, наполняет меня злобой и отчаянием. Но я умудряюсь говорить спокойно:

— Мне он тоже нужен, Джеймс. Иди, помоги маме. Позвони, если я тебе понадоблюсь.

— Не понадобишься.

Он отключается, а я остаюсь сидеть в машине у дома и смотрю на луну. На минуту, только на минуту, меня охватывает сомнение. Такие мгновения переживают все люди, занимающие руководящие должности там, где работа связана с жизнью и смертью. Я несу ответственность за свою команду. У меня такое чувство, будто я подвожу ребят, но даже в этот эгоистический момент я не беспокоюсь об их благополучии, мне только хочется, чтобы ответственность не лежала на моих плечах.

Я хватаю рулевое колесо и круто поворачиваю его.

— Это твоя ответственность, — шепчу я, и эгоизм улетучивается, остается только жгучая ненависть.

И я делаю то, что делала уже не один раз. Сидя в машине под этой проклятой луной, я кричу и стучу кулаками по рулю.

Терапия в стиле Смоуки.