Когда сорваны маски - Матс Ульссон

– Ты обязательно должен познакомиться с Линн, – повторяла Эва. – Она отличный полицейский и работает в Хельсингборге. Вам следует обсудить все с глазу на глаз, без посредников. Случись еще что-нибудь, тебе нужно иметь под рукой своего человека.

– Как скажешь, – согласился я.

На трассе Е6 GPS литовского автомобиля упорно показывал, сколько мне осталось до Вильнюса. Я не забывал время от времени поглядывать в зеркало заднего вида, особенно на перекрестках, но никаких мотоциклистов больше не появлялось.

Оставив машину на почтительном расстоянии от поворота, я направился к теплице. Но шел не по тропинке, а петлял окольными путями между деревьями и кустарниками, пока не оказался на большой поляне.

Ларс Берглунд утверждал, что именно здесь в годы его молодости располагалась танцплощадка. Несмотря на царившую вокруг тишину, я легко мог вообразить себе, как все было: множество разодетых мужчин и женщин, а также детей всех возрастов и разливающаяся по поляне музыка. Должно быть, теплица стояла как раз на месте той самой площадки.

Да, времена нынче другие.

Не скажу, что хуже, но другие.

И тогда случались пьяные драки. Самогон – главный «кайф» того поколения, как наркотики нынешнего. Так что, в сущности, мир не меняется. Для одних – барбекю и вино, хорошая работа, квартира, дети и мопс на подушке. Но некоторые понимают счастье совсем иначе.

Лично я для себя еще ничего не решил.

Одно время я не представлял себе жизни без женщины по имени Бодиль и хотел создать семью с ней и ее дочерью Майей. До сих пор ночами я иногда читаю ее старые эсэмэски, смотрю фотографии, которые она мне присылала, и нахожу в этом счастье. На них Бодиль голая. Я изучил кончиками собственных пальцев каждый миллиметр ее тела.

Чтобы проникнуть в теплицу, мне пришлось отвести в сторону полицейскую заградительную ленту. Еще на заправке я купил две бутылки «Рамлёсы», которые вылил на загадочную каменную плиту, после чего без особого труда соскреб с нее мох и землю.

Моим глазам предстала целая энциклопедия нацистской символики, портрет Адольфа Гитлера и три шведских имени:

Анна

Вивека

Бертиль.

Я помнил их по статье и фотографии, которые Арне отыскал в архиве газеты «Треллеборг аллеханда».

Ниже было еще что-то, но там почва так глубоко проникла в камень, что я не мог ее отскрести, не нарушив его целостности.

Я сделал несколько снимков и ушел, захватив бутылки и щетку. Я никого не видел и не слышал, но все же предпочел держаться подальше от протоптанной тропинки и пробирался к дороге через лес.

Внезапно начался дождь, быстро перешедший в настоящий ливень.

Разверзлись хляби, будто там, наверху, кто-то дал команду вылить на землю складировавшиеся в тучах многолетние запасы воды. Я преодолел отделяющие меня от машины последние метры, завел мотор, и дворники замелькали, как палочки дирижера спид-металл-группы. Как если бы у таких групп были дирижеры.

Но и эти судорожные движения мало чем помогали. Словно в замедленной съемке, я проплыл мимо площадки для гольфа и остановился напротив особняка Бьёркенстамов, который, подобно замку, возвышался на холме в окрестностях Сольвикена.

Ветер трепал вымпелы на флагштоках. Стоял полдень середины июня, но небо так заволокло тучами, что в сгустившихся сумерках лучи лампы на одном из окон освещали площадку, словно прожектор.

Возле дома стоял черный «мерседес», за рулем которого сидел мужчина с обритой головой. Он провожал меня взглядом, когда я, натянув бейсболку, взбежал по лестнице, чтобы постучаться в дверь. Он даже включил дворники, чтобы лучше видеть, что я буду делать.

Не успел я поднять руку, как дверь распахнулась, и на пороге возник мужчина, которого я сразу узнал. Оказавшись нос к носу со мной, он отпрянул от неожиданности, и в этот момент за его спиной нарисовалась чета Бьёркенстам – Эдвард и Вивека.

Над входной дверью был небольшой козырек, поэтому, несмотря на ливень, я почти не промок, что позволило мне сохранить уверенный вид и присутствие духа. Я вытащил мобильник и несколько раз щелкнул всех троих на камеру.

В этот момент на крыльцо вбежал лысый водитель «мерседеса» с зонтом в руке.

– Какого черта ты здесь делаешь? – набросился он на меня.

– А тебе что?

– Дай мобильник.

– Не дам.

– Ты должен удалить то, что здесь наснимал.

– Ничего я тебе не должен.

Но тут подал голос человек, с которым я чуть не столкнулся в дверях.

– Роббан, оставь его! – приказал он лысому.

Роббан отступил на шаг, но смотрел так, словно в любую минуту был готов наброситься на меня с кулаками.

Его начальник повернулся к Бьёркенстамам, как видно, собираясь прощаться.

Тут из глубины дома показался еще один, старик лет семидесяти с лишним, с бледным продолговатым лицом и зачесанными назад седыми волосами. Он сжимал в руке трость с серебряным набалдашником.

Его я тоже узнал сразу. Он был из тех, кто никогда не здоровался со мной в Сольвикене. Бертиль Раск, тот самый, что в шестьдесят третьем году выступал с речью на площади в Треллеборге.

Мужчина, только что попрощавшийся с Бьёркенстамами, протянул мне руку:

– Маркус Йифлуд, рад познакомиться.

Я не отреагировал.

Я знал Маркуса Йифлуда как активного члена одной ксенофобской политической партии. В последнее время она быстро набирала популярность, потому что выступала за права пенсионеров и против иммигрантов, претендующих на чужой кусок национального пирога. Она выдвигала откровенно нацистские лозунги и защищала, как считалось, интересы трудящихся масс. Но трудно было представить себе человека, более далекого от последних, чем Маркус Йифлуд. Его жирно блестевшие волосы были зачесаны назад и разделены пробором, прямым, как кокаиновая свеча. Щетина на бледных щеках, вероятно, требовала по несколько часов ежедневного ухода. Йифлуд носил костюм неизвестной мне марки: двубортный пиджак и жилетку. Он весь был надменность и высокомерие, а бегающие свиные глазки обычно прятал за солнечными очками, которым в нынешние грозовые сумерки не могло быть никакого оправдания.

Маркус Йифлуд состоял в руководстве молодежного отделения и имел разногласия с партийной верхушкой, которую считал не то недостаточно радикальной, не то недостаточно арийской. Мой отказ пожать ему руку его как будто совсем не возмутил – как видно, он не впервые сталкивался с подобной неучтивостью. Йифлуд пожал плечами и, прикрываемый зонтиком Роббана, вприпрыжку побежал к черному «мерседесу».

– Ну и что тебе нужно? – спросил меня Бьёркенстам, как только машина Йифлуда выехала со двора. – Или забыл, как тебя выпроводили отсюда в прошлый раз? Что же дало тебе основания считать себя здесь желанным гостем?