Раскаты грома - Уилбур Смит

Они ехали в темноте втроем, Дирк посередине; Мбежане следом вел вьючных лошадей. Земля перед путниками поднималась и опускалась, словно волны бесконечного моря, а движение травы на ветру усиливало эту иллюзию.

Холмы, мимо которых они проезжали, были островами в море, а лай шакала – криком морской птицы.

– Мы не слишком забрались на восток? – поинтересовалась девушка. Ее голос сливался с мягким шелестом ветра.

– Так и задумано, – ответил Шон. – Я хочу пересечь окраины Дракенсберга подальше от железнодорожной линии и скопления буров у Ледисмита. – Он через голову Дирка посмотрел на девушку. Та ехала, подняв лицо к небу. – Знаете звезды?

– Немного.

– А я хорошо знаю, – заявил Дирк и повернулся на юг. – Это лучи Креста, а это Орион с мечом на поясе, а это Млечный Путь.

– Расскажи мне об остальных, – попросила девушка.

– Остальные обычные, они не в счет. У них даже нет имен.

– Есть, а у большинства есть и история.

Наступило молчание. Дирк оказался в затруднительном положении: либо признать свое невежество – чего не позволяло самолюбие, – либо отказаться от интересных историй. Как ни велика была его гордость, любопытство пересилило.

– Ну расскажи, – снизошел он.

– Видишь ту горстку звездочек под большой яркой звездой? Они называются Плеяды. Жил был...

Через несколько минут Дирк с головой ушел в повествование. Оно оказалось гораздо лучше рассказов Мбежане – наверно, потому, что было новым, а весь репертуар Мбежане Дирк мог отбарабанить наизусть. На каждое слабое место в сюжете парнишка нападал, как обвинитель в суде.

– А почему они не застрелили старую ведьму?

– В те дни у людей не было ружей.

– А лук и стрелы?

– Ведьму нельзя убить стрелой. Она пройдет насквозь, не причинив вреда.

– Ух ты!

Очень интересно, но прежде чем принять услышанное на веру, Дирк почувствовал необходимость проконсультироваться с экспертом. Он обратился к Мбежане, переведя вопрос на зулусский.

Мбежане поддержал девушку, и тогда Дирк поверил: ведь Мбежане – известный авторитет в области сверхъестественного.

Этой ночью Дирк не уснул в седле. К тому времени как путники расположились лагерем, девушка охрипла, но Дирк был завоеван ею бесповоротно, а Шон был близок к тому же.

Всю ночь, слушая ее голос и прерывающие его взрывы детского смеха, он чувствовал, как семя, зароненное при их первой встрече, пускает корни у него в паху и захватывает щупальцами грудь.

Шон так сильно желал эту женщину, что в ее присутствии ему отказывал рассудок. Много раз за ночь Шон пытался вмешаться в разговор, но всякий раз Дирк презрительно пресекал его попытки и снова поворачивался к девушке. К утру Шон с тревогой понял, что ревнует к собственному сыну – ведь Дирк мешает ему получить то, к чему он так стремится.

Когда все после завтрака пили кофе, лежа на одеяле в тени сирени, Шон заметил:

– Вы еще не сказали нам, как вас зовут.

Ответил, конечно, Дирк:

– Мне она сказала. Тебя ведь зовут Руфь?

– Верно, Дирк.

Шон с усилием подавил спонтанный гнев, но когда заговорил, в голосе еще слышались его отзвуки:

– Для одной ночи мы достаточно тебя наслушались, мой мальчик. Ляг, закрой глаза и рот и больше не открывай.

– Я не хочу спать, папа.

– Делай, что я велю! – Шон в гневе вскочил и ушел из лагеря.

Он поднялся на небольшой холм. Уже наступил день, и Шон мог видеть вельд, простирающийся во все стороны до самого горизонта. Ни следа поселения или людей.

Шон снова спустился назад и, прежде чем вернуться в заросли сирени, стреножил лошадей.

Вопреки своим протестам, Дирк уже спал, свернувшись как щенок, а от костра из-под большой груды одеял доносился храп Мбежане. Руфь лежала немного в стороне от них, прикрывшись одеялом и смежив веки. Ее блузка на груди поднималась и опускалась так, что у Шона появились две веские причины не спать. Он лежал, опершись на локоть, и потчевал этим зрелищем свои взор и воображение.

Четыре года он не видел белой женщины, не слышал ее голоса, а его тело не получало утешения. Вначале это его беспокоило – тревога, неожиданные приступы уныния, взрывы гнева.

Но постепенно, за долгие дни охоты и езды верхом, в бесконечной борьбе с засухой и бурями, с дикими зверями и стихией, он обуздал свою плоть. Женщины стали чем-то нереальным, смутными фантомами, и преследовали его только по ночам; он вертелся, вскрикивал во сне, потел, пока природа не приносила ему освобождения; тогда фантомы растворялись, чтобы набраться сил для следующего появления.

Но теперь рядом был вовсе не фантом. Протянув руку, он мог бы погладить легкий пушок на ее щеке и почувствовать тепло ее кожи.

Она открыла глаза, молочно-серые спросонок, медленно сфокусировала взгляд и посмотрела на него.

То, что она прочла на его лице, заставило ее вынуть из-под одеяла левую руку и протянуть Шону. Перчатки для верховой езды она сняла. И он впервые увидел на ее среднем пальце обручальное кольцо.

– Все ясно, – мрачно пробормотал он и протестующе добавил: – Но вы молоды, слишком молоды для замужества.

– Мне двадцать один год, – негромко произнесла она.

– А ваш муж, где он?

Последняя надежда – может, этот ублюдок умер.

– Я направляюсь к нему. Когда война стала неизбежной, он уехал в Наталь, в Дурбан, чтобы найти там для нас работу и дом. Я должна была последовать за ним, но война началась раньше, чем мы рассчитывали. И я застряла.

– Понятно.

«Я везу тебя к другому мужчине», – с горечью подумал Шон, но вслух высказался иначе:

– Значит, он в Дурбане сидит и ждет, когда вы перейдете через линию фронта?

– Он в армии Наталя. Неделю назад я получила письмо. Он хотел, чтобы я оставалась в Йоханнесбурге и ждала, пока англичане захватят город. Он говорит, что с такими большими силами они будут там месяца через три.

– Почему же вы не стали ждать?

Она пожала плечами.

– Терпение не относится к числу моих добродетелей. – В ее глазах снова вспыхнуло озорство. – К тому же я решила проветриться – в Йоханнесбурге ужасно скучно.

– Вы его любите? – неожиданно осведомился Шон.

Руфь удивилась, улыбка исчезла с ее губ.