Мороз по коже - Михаил Март

Как мы все, живя за железным занавесом, попадая в Болгарию, обалдевали от изобилия. Так и эти. Им свою жизнь сравнить не с чем. Тюрьма, мэр, директор, милиция, надзиратели, монахи-хозяева, а вокруг этого муравейника витает огромный капитал. Вот где собака зарыта. А если ты очень любопытный, то тебе быстро нос откусят или голову продырявят. Возьмем, к примеру, нас с тобой.

Допустим, что местный фельдмаршал от ментуры с уникальной фамилией Мягков закроет на нас глаза. Зачем зря задницу от кресла отрывать? Пусть ребята гуляют. И мы с тобой получаем полную свободу действий. А дальше что? К монастырю тебя и близко не подпустят. Там у них дозорный на колокольне с рацией бдит. Через стену не перемахнешь. Ну а если и попадешь туда, то ничего интересного не найдешь. Потому что не знаешь, что искать! Тычем пальцем в небо и мечтаем, как бы собрать букет на минном поле.

Горелов немного подумал и сказал:

– Во многом с тобой можно согласиться, но я привык исходить из фактов.

Если бы в монастыре шла размеренная монашеская жизнь и вопрос касался только его величества капитала, то все выглядело бы иначе. Вряд ли церковники укрывают свои доходы и организовали Центробанк на территории монастыря. Я думаю, они исправно платят подати в лоно святой Церкви. Всем известно – деньги они умеют вкладывать и оборачивать. Финансы – материя тонкая и журналисту не по зубам.

Еремин не приехал бы из Москвы в эту дыру с фотоаппаратурой разоблачать темные стороны монашества на ниве незаконных денежных махинаций. Их на пленку не сфотографируешь. Отец Никодим не стал бы углубляться в эти дебри, непостижимые его уму и портящие весь пристойный вид. Бревно в глазу, которое можно сфотографировать. Вот почему Мягков задергался и репортера пристрелили, и отца Никодима остановили, не дав ему заговорить. Да, согласен, нам не все понятно.

Извини, но и сыщики с более солидным стажем уткнутся в тупик. Не каждый день расследование приводит следствие к вратам святой обители. Тут даже соответствующих законов нет. Не подумали. Церковь стоит особняком, и никто к ним не лезет. Туда идут с другими целями. Чтобы нам понять или попросту наткнуться на след, необходимо пройти путем Аркадия Еремина. Мы начали с того места, где Еремин нашел свой конец. На что он напоролся? Может быть, случайно, так часто бывает. Ищешь одно, а находишь другое. Подумай, Женя, ты Еремина хорошо знал.

Метелкин долго не думал.

– Я уже отправил послание в Москву. Уверен, Дик достанет ту статью, которую Аркадий сдал в свою редакцию. Скорее всего, статья имеет взрывной характер. В одном ты прав – Еремин за сенсациями не гонялся, чернуху не лепил, клубничкой не баловался. Похоже на то, будто он и впрямь напоролся на бревно в темноте. Что-то выплыло на его пути. Неожиданно. Он ездил в Тулу в командировку. Там какой-то съезд проходил, партийный или аграрный, короче говоря, стандартная тягомотина для одной-двух колонок на пятой полосе. Вернулся в Москву, сдал материал, взял отпуск, аппаратуру и рванул сюда. Уверен, раньше он о Егорьевске даже не слышал, а уж о Кинском монастыре и подавно. Это говорит о том, что тема его задела. Я знаю их главного редактора. Перестраховщик, каких трудно сыскать. На каждую заметку ищет подтверждение, боится место потерять.

Мужик без семи пядей во лбу. Начинал с корректора, по сути, им и остался. В другое место ему не уйти. Выгонят на улицу, пойдет воздушными шариками торговать. Предполагаю, что материал Еремина ему понравился и даже увлек, но в печать без фактов он его не дал. Тут Аркаша и сорвался, сорвался и влип. Не был готов к препятствиям. Пошел искать правду к протоиерею Никодиму, а тот ему поверил и так испугался, что в Москву рванул. Оба за свое рвение и поплатились жизнью.

– Нам нужно знать содержание статьи, – твердо заявил Горелов.

– Ее еще добыть надо. На это время уйдет.

– Марецкий добудет.

– Ничего он не получит. Шершнев ее скорее сожрет, чем ментам отдаст. Я же тебе сказал, что главный редактор – трус и перестраховщик. Как Марецкий докажет, что Еремин ему какой-то сенсационный материал передавал? Там нет расходно-приходных книг и учет не ведется. Статью могли и не регистрировать, даже наверняка. Она упала на дно ящика Шершнева и лежит как макулатура, заваленная бумагами и папками. Нет, Марецкому там делать нечего. С чем придет, с тем и уйдет. А Дик – дело другое. Этот своего не упустит. Только ведь с одного захода статью не найдешь. Он в том же положении, что и мы. Иди туда, не знаю куда. Найди то, не знаю что! И даже не знает о чем статья, несколько страничек печатного текста. Подпись ничего не значит. Псевдоним, как правило, а название может быть отвлеченным. Знаешь, сколько таких бумажек со скрепочками валяется во всех углах каждого кабинета?! А Шершнев статейку наверняка закамуфлировал под доклад какого-нибудь депутата Ободдуева на конференции по правам потребителя в селе Кукуеве. Иголку в стоге легче найти.

– Пусть твой Журавлев ищет, а нам сваливать из Егорьевска надо. Попробуем в Тулу прорваться. Метелкин хлопнул Горелова по плечу.

– Ты читаешь мои мысли, Палыч! Сегодня следователь областной прокуратуры в Тулу уехал. Толковый парень. Тут ему все равно разгуляться не дали, вот он и отправился восвояси. Он мужик сообразительный и положение дел в городе знает. И все же перед отъездом я еще разок глянул бы на монастырь.

– Для того я и позвал тебя сюда. Уже темнеет. Пять километров лесом. К ночи доберемся. Компасом я обзавелся, фонари тоже есть, авось не заблудимся.

* * *

За вековыми стенами монастыря в огромной рубленой избе сидел отец Платон, всемогущий правитель тихой обители и всех земель, что раскинулись на двадцать верст. Тихий, незаметный, с жестким рубленым лицом, лысиной, обрамленной жидкими длинными волосами до плеч, с редкой бороденкой, клоками разбросанной по щекам и подбородку. Он восседал на черном деревянном кресле посреди огромной залы, где вдоль стен прятались длинные скамьи, занятые молодыми послушниками.

Стены сруба, украшенные иконами с лампадами, свечи в канделябрах и полумрак очень контрастировали с огромным столом, на котором стоял компьютер и несколько телефонных аппаратов. Обычно его прикрывали ширмой, но сегодня этого не сделали.

Возле дверей замерли шестеро монахов с автоматами наперевес, что так же резало глаз, как манекены под распятием. В центре залы под свечной люстрой поставленные на колени со связанными за спинами руками маялись три таких же, как и остальные, монаха.

Говорил только Платон, восседавший на деревянном троне.

– Трудные времена приходят, братья мои! Не вправе мы уйти с выбранного пути нашего по доброй воле. Однажды нас уже вышибли с поля боя безмозглые политиканы и принудили сложить оружие и уйти, чуя, как в спины нам смотрят стволы черни неподвластной. Теперь над нами нет никого, кроме гласа Божьего. Мы живем по христианским законам – око за око. Никто нам не указ в священной войне. Не за то мы кровь свою проливали, чтобы нас сожрал червь из собственной утробы. Позор лег на братство «Белых волков»! Страхом парализованные все уставы порушили и десяток невинных душ загубили. Свидетелей испугались! На всю столицу прославились! Вы не воины, а шакалы. В батальоне «Белых волков» шакалам не место.