Пропащий - Харлан Кобен

Крест тихонько поднялся вверх по ступенькам – лифтом он пользоваться не стал, боясь разбудить Ванду. Центр йоги владел всем зданием, и они с Вандой занимали два этажа над школой. Было три часа утра. Крест осторожно открыл дверь и заглянул внутрь. Свет в комнате не горел, и лишь уличные огни слегка разгоняли мрак, бросая на стены резкие серебристые отсветы.

Ванда сидела на диване с поджатыми ногами, скрестив руки на груди.

– Привет, – сказал Крест. Он говорил очень тихо, как будто боялся кого-то разбудить, хотя, кроме них с Вандой, в доме никого не было.

– Ты хочешь, чтобы я от него избавилась?

Крест пожалел, что снял темные очки.

– Ванда, я устал, дай мне поспать хоть несколько часов!

– Нет.

– Ну что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Я пока еще на третьем месяце – достаточно принять одну таблетку. Поэтому мне надо знать: ты хочешь, чтобы я от него избавилась?

– Я что, вот так вдруг должен решать?

– Я жду ответа.

– Где же твой любимый феминизм? Как насчет права женщины на выбор?

– Хватит с меня этой белиберды!

Крест засунул руки в карманы.

– А чего бы хотела ты?

Ванда отвернулась. Крест мог видеть ее профиль: длинную шею, гордо посаженную голову. Он любил ее. Никого не любил прежде и никогда не был любим. Пока он был младенцем, матери нравилось обжигать его горячими щипцами для завивки. Она перестала это делать, лишь когда ему исполнилось два года. И в этот день, по странному совпадению, отец забил ее до смерти, а потом повесился в туалете.

– Ты носишь свое прошлое на лбу, – сказала Ванда. – Не все могут позволить себе такую роскошь.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

Никто не позаботился, чтобы включить свет. Глаза привыкли к полумраку, но все вокруг было видно словно сквозь дымку – это оказалось даже кстати.

– Я считалась первым оратором в классе, – сказала Ванда.

– Я знаю.

Она закрыла глаза.

– Просто дай мне договорить, ладно?

Крест молча кивнул.

– Я выросла в богатом пригороде, там почти не было черных семей. В школе я была единственной чернокожей девочкой из трех сотен, и при этом училась лучше всех. Я могла выбирать любой колледж, и выбрала Принстон.

Крест все знал, но говорить об этом не стал.

– В колледже я решила, что у меня плохая фигура. Не буду вдаваться в подробности: тут сыграла роль и недостаточная самооценка, и нервы, и многое другое. Так или иначе, есть я перестала. С утра до ночи делала приседания. Я потеряла тридцать килограммов и тем не менее продолжала ненавидеть толстуху, смотревшую на меня из зеркала.

Крест подошел поближе к Ванде. Ему хотелось взять ее за руку, но он сдержался. Кретин…

– Я довела себя до такого состояния, что попала в больницу. Повредила себе все, что можно: печень, сердце… Доктора до сих пор не могут определить, насколько все плохо. Дело едва не дошло до остановки сердца. Я все же выкарабкалась, но мне сказали, что я вряд ли когда-нибудь забеременею. А если и повезет, то выносить ребенка, скорее всего, не смогу.

– А что твой врач говорит сейчас?

– Она ничего не обещает. – Ванда подняла глаза. – Мне никогда не было так страшно.

У Креста дрогнуло сердце. Он так хотел сесть рядом и обнять ее! Но сдержался, хоть и ненавидел себя за это.

– Если это связано с риском для твоего здоровья…

– Это мой риск! – перебила Ванда.

Крест неловко улыбнулся.

– Феминизм возвращается?

– Когда я сказала, что мне страшно, то имела в виду не только свое здоровье.

Он это знал.

– Крест…

– Да?

– Не бросай меня, ладно? – В ее голосе прозвучала мольба.

Он не нашел ничего лучше избитой фразы:

– Это серьезный шаг.

– Я знаю.

– Не думаю, – задумчиво протянул Крест, – что я готов к нему.

– Я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя.

– Ты самый сильный из всех, кого я встречала.

Крест покачал головой. На улице кто-то пьяным голосом орал, что «там любовь расцветет, где его Розмари пройдет, и знает о том только он». Ванда ждала ответа.

– Может быть, – начал Крест, – нам все-таки не стоит в это ввязываться? Хотя бы ради твоего здоровья…