Стеклянные тела - Эрик Аксл Сунд

Карл фон Линней знал: цветы раскрывают свои чашечки в разное время суток, и по ним можно сверять часы. Он создал цветочные часы, задействовав цветы от одуванчиков до ноготков; реплика этих часов имелась на заднем дворе гостиницы в Раммшё.

Солнце только что взошло, и восход принес с собой невысказанное обещание нового начала.

Хуртиг и Ванья до половины обошли вокруг дома; Хуртиг рассказывал о сестре. Они остановились возле цветов – хранителей времени. Лицо Ваньи было серым. Хуртиг мучился от сознания собственной никчемности и от угрызений совести.

Табличка объясняла, как работают цветочные часы, но сейчас цветы уже завяли, и Хуртиг видел только серый ящик с утраченным временем.

Он смотрел на Ванью, ждал ее реакции.

Козлобородник луговой, по-английски – Jack-go-to-bed-at-noon, ястребинка волосистая, арника горная и Mirabilis jalapa – ночная красавица, цветок-четыре-часа. Они должны раскрываться цветок за цветком, час за часом.

Высота солнца над горизонтом подсказывает цветам, когда открывать и закрывать чашечки, а высота солнца, в свою очередь, зависит от широты, на которой расположена местность. Но сейчас цветочные часы остановились. В это время года они стояли.

Как полицейский Хуртиг знал, что время означает «ждать». Сколько часов он, одетый в гражданское, провел, наблюдая за объектами слежки! Время важно для жизни, но как же трудно его описать.

Хуртиг переживал время как что-то, сквозь что он двигается, что не мешало ему ощущать себя камнем, который неподвижно лежит на дне бурной реки.

Одно и то же место может явиться в разных состояниях, и это еще один из самых поразительных эффектов времени. Один миг может быть абсолютно пустым, а следующий – полон жизни.

И если прямая сообщает о расстоянии между двумя точками, время сообщает о промежутке между двумя событиями.

До и после.

Время – абстрактное понятие, которым Хуртиг пользовался, чтобы создать модель внешнего мира. Вспомогательное средство для осмысления событий, а не реальная величина. Водораздел между прошлым и будущим.

Для Хуртига существовало время жизни до и жизни после.

Жизнь с – и та жизнь, которую ему осталось прожить без младшей сестры.

Ванья сначала ничего не говорила, но потом тронула его за руку и показала фотографию.

На снимке была девочка на персидском ковре, и Хуртиг понял, что это маленькая Ванья.

– Очень может быть, что эта личность покончит с собой, – сказала Ванья. – У нее нет семьи. Нет корней. Никто не знает, кто ее отец, а мать – психически больная.

Хуртиг захотел все ей рассказать. Но он не знал, сможет ли поддержать ее, когда у нее подкосятся ноги.

– У тебя есть Пол и Эдит, – сказал он, чувствуя себя отвратительно.

Ванья покачала головой.

– У меня есть только я сама.

– А Голод?

– Я люблю его. Но не знаю, любит ли он меня. – Ванья как будто растерялась.

– Ты хорошо его знаешь?

Она пожала плечами.

– Какой он?

– Не такой, как вы думаете.

– И что я о нем думаю, по-твоему?

– Что он злой.

– А что такое злость?

Они стояли возле остановившихся цветочных часов, возле умершего времени. Дневной цветок, прочитал Хуртиг, Ipomea tricolo.

– Равнодушие, – сказала Ванья с убежденностью шестнадцатилетней. – Все, чем Голод не является.

Хуртиг мог бы спросить, как его зовут, как он выглядит или где живет.

Но он решил не спрашивать. Сейчас он человек, а не полицейский; ему не хотелось разрушать возникшее между ним и этой девочкой доверие.

– Я в гостиницу, – сказала Ванья. – Спасибо, что рассказали про сестру.

Хуртиг кивнул, и она оставила его в одиночестве. Хуртиг посмотрел на небо. Будет хороший день, подумал он, предвкушая спокойную поездку на машине домой.