Толмач - Родриго Кортес

Курбан развел в кане огонь, поставил греться котел с водой, достал записанные на длинных лентах розового шелка бабушкины рецепты и разложил на гладком черном валуне все ножи, что у него были. Подергал русского за красивую бороду и, когда тот открыл глаза, с трудом вспоминая все, чему выучил его когда-то русский священник, произнес:

– Спать не надо. На меня смотри, бисово отродье.

Русский непонимающе моргнул.

– Лечить надо, – пояснил Курбан и, убедившись, что русский понял, нырнул за полог – в святилище.

Оставив русского начальника в живых, духи уже дали ему знак, но он еще должен был выяснить, для чего им нужен русский – тем более живой. Курбан опустился перед статуей угасающего Будды и, молитвенно сложив руки перед собой, прикрыл глаза; некоторое время прождал и разочарованно вздохнул: откровение не приходило.

Тогда он расстелил перед Буддой гладкий гремящий кусок бараньей кожи, вымоченной в семи травах, и достал из особого мешка никогда не бывшие в детских руках альчики. Бросил и поразился: косточки ясно показали, что Будде нужен сам русский!

– Веселое сегодня настроение у благороднейшего Будды. Все шутит… – укоризненно покачал головой Курбан, кинул альчики еще раз и обомлел: кости сложились на коже самым невероятным образом, четко выстроив недвусмысленно читаемый символ «Жертва».

Курбан глотнул. Он знал, что иногда боги не удовлетворяются бараньей кровью; даже его бабушка – тогда, тридцать шесть лет назад, – смогла отыскать его в доме русского попа лишь после того, как принесла в жертву Отхан-Эхе – Матушке-огню – купленного за сорок лянов новорожденного китайчонка.

Он похолодел и, понимая, что смертельно оскорбляет этим богов, бросил альчики в третий раз – на тот случай, если вышла ошибка. Бросок был слишком силен, так что косточки раскатились во все стороны, но даже так он видел: кости снова сложились в символ «Жертва»! Вот только теперь этот символ был перевернут вверх ногами…

Это было смертельно опасно – для него в первую очередь. А потому Курбан трясущимися руками собрал и сунул обратно в мешок альчики, свернул трубочкой баранью кожу и, беспрерывно кланяясь гневно пронзающему его испепеляющим взглядом нефритовому Шакья-Мине-Бурхану, попятился прочь. Выбрался за полог и только здесь осмелился с облегчением выдохнуть. По крайней мере, теперь он точно знал, что нужно для выздоровления сидящей в статуе души-сульде.

Русский начальник был в сознании. Видя, что абориген поставил воду на огонь и даже достал какие-то пусть и исписанные иероглифами, но относительно чистые тряпки, он почти совсем успокоился.

– Там… в кителе… в кармане… – беспрерывно покашливая и пуская розовую пену, выдавил он, – там… два рубля серебром…

Курбан внимательно слушал.

– Так ты, братец, возьми их себе на водку… – закончил мысль русский и с чувством исполненного долга прикрыл глаза.

Орус-бажи был так уверен в своей начальственной власти, что нисколько не встревожился – ни когда Курбан его раздевал, ни когда Курбан, вскипятив воду, бережно обмывал его белое полное тело в отваре из семи священных трав, ни когда обкуривал его сандалом и смирной с головы до пят. И только оказавшись у самого подножия пованивающей тухлой кровью нефритовой статуи, русский забеспокоился:

– И, кстати, ты послал кого-нибудь в консульство?

Курбан проверил большим пальцем остроту лезвия жертвенного кремниевого ножа, не давая русскому увернуться, прижал его руки своими коленями, а голову – рукой прямо к стопам Будды и быстро провел ножом по булькнувшему белому горлу.

Не обращая внимания на хрипы и клокотание и продолжая удерживать хаотично дергающееся, агонизирующее полное тело, он аккуратно собрал жертвенную кровь в глубокую нефритовую чашу и, громко воздав хвалу благороднейшему из благороднейших Будд, поднес ее к каменному лицу. Мазнул кровью по губам, прочертил на зеленоватом лбу и округлых щеках три креста, а остальную просто вылил сверху.

Тело русского начальника дернулось еще один – последний – раз и замерло, а Курбан впился глазами в каменное лицо, пытаясь угадать в стекающих по нему вязких коричневых струях свое будущее. И впервые за много лет ничего не видел.

Нет, он не мог ошибиться! И бывший полковой писарь, а ныне самый сильный святой всего Уч-Курбустана совершенно точно объявил, чего хочет. Да и альчики легли так, как надо! Трижды! И тем не менее Будда молчал.

– Ты будешь говорить?! – разозлился Курбан. – Чего молчишь?! Или, пока там на небе сидел, говорить разучился?!

И тогда Будда улыбнулся ему этой своей особенной улыбкой и тут же стал пустым и холодным.

Курбан растерянно моргнул, а затем подскочил, схватил жирник и бросился к статуе. Вгляделся в каменные глаза, ударил себя кулаком в лоб и горестно взвыл.

Будда был мертв.

* * *

В августе 1897 года Его Величество Вильгельм II по приглашению Его Величества Николая II выехал в Петергоф – не без колебаний.

Для колебаний были более чем веские причины. Россия все прочнее укрепляла свои позиции на Дальнем Востоке, а после соглашения о строительстве Китайско-Восточной железной дороги – и в самом Китае. И германский император вовсе не был уверен, что русский царь, а точнее, те военно-политические круги, что управляют им с момента коронации, позволят Германии обосноваться там же. А нужда обосноваться в Китае была.

Колоссальная юго-восточная держава с прекрасным климатом, дешевыми рабочими руками и недалекой старой женщиной в качестве императрицы во главе всегда была, да и поныне оставалась самым привлекательным колониальным резервом для молодой энергичной Европы.

Собственно, судьба Китая была предрешена еще в 1889 году, на Берлинском конгрессе, когда великие державы подтвердили неотъемлемое право любой нации добиваться любой территории, которую она способна удержать силой. Правда, пока до Китая руки не доходили – хватало проблем и с колоссальным «испанским наследством». Однако ситуация менялась на глазах. Португальцы все прочнее врастали в Макао, британцы сделали в Китае колоссальные состояния на торговле опиумом, а русские определенно собирались отхватить себе Маньчжурию.

Вильгельм понимал, что рано или поздно наступит и последняя фаза, когда все великие морские державы кинутся делить этот роскошный восточный пирог, и вот тогда победит тот, у кого будут наиболее удачно расположенные военно-морские базы. Для этого Германии и была нужна бухта Циндао, она же Киао-Чао.

Вот только на пути к этой бухте теперь стояла Россия – единственный, но весьма и весьма серьезный военный союзник Поднебесной.

Вильгельм недовольно крякнул.

«Хотя, с другой стороны, – подумал он, – Россия еще и немецкий союзник, и, случись европейцам делить Китай на колонии, а к тому все идет, кто, как не я, поможет брату Николя в борьбе с англичанами?»

Вильгельм нервно поскреб щеку и остановил взгляд на привезенной ему из Китая нефритовой статуэтке гневного воплощения Будды – ШакьяСинха. Как это ни странно, сейчас ему казалось, что древнее восточное божество с искаженным яростью лицом улыбается.