Ночь и город - Джералд Керш

— Маленькую собачку.

— Нет, правда? А какую?

— Малюсенькую собачку. Такую маленькую, что она уместится у тебя на ладони. У нее такие тоненькие ушки, что аж просвечивают.

— Шутишь?

— Я не шучу. Она называется чихуахуа. Помнишь, я говорил тебе о химике, который собирается меня финансировать? Так вот, он женат, и его жена больна, ясно? Ее брат привез из Мексики одну такую собачку, и у нее родились щенки. Смекаешь?

— Ты хотел сказать, он привез пару таких собачек, да?

— Нет, одну. Одну чихуахуа, сучку. Ясно? Белая такая сучка. Ну вот, они обратились к одному собаководу, у которого был кобель той же породы. Понятно? Ну и вот, мой приятель, этот самый химик, заплатил ему двадцать пять фунтов за случку. И у этой суки родились черно-белые щенки. Понимаешь? Это самая маленькая собачка в мире. А щеночков ее, всех четверых, — клянусь Богом! — можно спокойно усадить в сахарницу.

— Честно-честно?

— Чтоб мне провалиться!

— А когда я смогу его забрать?

— Ну, я говорил с этим парнем около двух часов назад, и он сказал мне, что надо подождать неделю или около того, пока щенки не окрепнут.

— О Гарри!

«Всегда можно сказать, что они подхватили воспаление легких и околели», — подумал Фабиан. И проговорил уязвленным тоном:

— Ой, отстань от меня. Я ведь неисправимый лжец…

— Нет, Гарри, это неправда.

— Нет, это так.

— Нет, не так.

— Ой, только не продолжай. Я уже и так знаю, что ты скажешь. Ну давай же, говори!

— Но Гарри! Я так волновалась!

— А когда я сказал тебе, что у меня наклевывается серьезное дело…

— Я вышла из себя, Гарри.

— Тебе следует держать себя в руках. Ты когда-нибудь видела, чтобы я выходил из себя?

— Но, Гарри, у меня был тяжелый день. Мы с Дорой встретили шестерых ребят из Шанхая и…

— Ну и каков результат?

— Шесть фунтов, но мне нужно демисезонное пальто.

— Дай мне четыре фунта.

— Но я не могу, Гарри, милый… Я…

— Ладно-ладно… Я тут с ног сбился, добывая ей эту несчастную чихуахуа… — Он увидел, как Зои открывает сумочку, и прошептал: — Не здесь. Выйдем на улицу…

Фабиан оплатил счет. Они поднялись из-за стола.

— Как, ты сказал, называется эта собачка? — спросила Зои.

— Чихуахуа, — ответил Фабиан. Проходя мимо столика, за которым сидел Адам, он вдруг вскрикнул, да так громко, что Зои вздрогнула:

— Черт! Вот неплохая идея для румбы! — и замурлыкал на мотив «Кукарачи»: — О чихуахуа, о чихуахуа, забренчит твоя гитара…

— Видели его девушку? — громко прошептала Ви. — Правда она толстуха?

— А мне нравятся толстухи, — сказал Адам.

— Шутишь? — удивилась Хелен.

— То есть я хотел сказать, мне не нравятся худые девушки. Мне нравится, когда человек ладно скроен: крепкие кости и мускулы, упругая здоровая плоть.

— Как Венера? — спросила Хелен.

— Венера Медичи, — ответил Адам, зевая.

— Ты любишь искусство? — спросила Хелен.

— О да… Конечно…

— Я тоже.

— Правда? — пробормотал Адам, борясь со сном.

— И я, — встряла Ви.

— А ты увлекаешься психологией? — спросила Хелен.

— Да…

— А какая у тебя любимая книжка?

— А Бог его знает…

— А тебе нравится Беверли Николс? — спросила Ви.

— Я просто без ума от него. Боже, как я устал!

— А я знаю одного художника, — сказала Ви.

— Прекрасно. Который час?

— Половина седьмого.

— Дайте мне ваш адрес. Если у вашей домовладелицы найдутся свободные комнаты, буду снимать у вас. Я приду в восемь часов. А теперь, девочки, вам лучше пойти вздремнуть.

— Если ты устал, — проговорила Ви, глядя на него сверху вниз сквозь свои накладные ресницы, похожие на спицы зонта, — пойдем с нами, вздремнешь у меня в комнате, на стуле.

— Будьте умницами, отправляйтесь спать.

Когда они ушли, Адам заказал еще кофе, но от усталости не мог пить его. Он сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. В зале все еще царил ночной полумрак: последние тени ускользающей ночи из последних сил цеплялись за стены. Изможденные официанты слонялись между столиками в сонном оцепенении. Адам поднял взгляд на настенные часы, сосредоточив внимание на большой стрелке.

Тик-так, тик-так, тик-так…

«Я пленник этих часов, — думал Адам, — всякий раз их тиканье уводит меня все дальше в прошлое… Что я делаю? Сижу здесь, а жизнь проходит…»

Его взгляд скользнул вниз по гладкой мраморной поверхности стены.

«Столько гладкого камня в ожидании резца…»

Он увидел себя, сжимающего в руке резец и деревянный молоток: вот он шагнул к стене, ударил по ней, от стены откололся большой кусок… Осколки мрамора осыпались, как снежные хлопья. Сбившиеся в угол официанты закрывали руками глаза, защищаясь от летящих обломков. Мало-помалу стена стала преображаться: появилась голова, затем рука, плечо. Из-под резца летели искры. Стена принимала форму исполинской статуи — колосса с грубо высеченными рельефными мускулами и искаженным лицом. Он силился освободиться от чего-то бесформенного, вцепившегося в его поясницу. Крак! Крак! — раздавались удары молотка по резцу. Казалось, что с каждым ударом молотка камень преображался, наполняясь дыханием жизни… «Вон! Вон! — выкрикивал Адам, колотя по камню что было сил. Пот струился по его лицу, падая на лоб каменного гиганта. — Вон! Вон!»

А потом вдруг из тумана бесконечных сумерек возникла завершенная статуя — получеловек-полуобезьяна, в стремлении вырваться из вязкого ила разрывающая себя на куски… А потом хлынул дождь, сверкающий золотой дождь, и звонко звенели капли, ударяясь о землю; они превращались в золотые монеты и исчезали без следа. Завидев это, верхняя часть статуи единым могучим усилием оторвала себя от нижней, высоко подскочила и низверглась в грязь, хватая исчезающие монеты.

— …Убираться! — раздался над его ухом чей-то голос. И словно на прокручиваемой назад кинопленке осколки мрамора понеслись назад, встав точно на свои места. Каменный исполин растаял как дым. Мрамор снова обратился в стену.

— Нам пора убираться, — сказал ему официант.

— Я, должно быть, задремал, — сонно пробормотал Адам. Часы показывали половину восьмого. Он с усилием поднялся и пошел умываться.