Кровавый приговор - Маурицио де Джованни

Тротуар перед церковью Санта-Мария делле Грацие был заполнен людьми, занятыми каждый своим делом. Магазины были еще открыты; воздух был приятный.

Ритучча сидела на церковной лестнице чинно и спокойно. Она ждала. Присмотревшись к ней внимательно, можно было понять, что она не просит милостыню. Нищенка выбрала бы более удобное место — ближе к воротам или неподалеку от улицы. А эта девочка сидела вне конуса света, который шел от фонаря, качавшегося над серединой улицы, в стороне от взглядов. Ритучче было двенадцать лет, но она казалась моложе. Она знала, что это хорошо: чем меньше она заметна для глаз, тем лучше. Знала с тех пор, как умерла ее мать и она, совсем маленькая, осталась одна с отцом.

Одна с отцом.

По ее телу пробежала дрожь как от холода, хотя воздух был уже теплым. Она долго думала о том, что делать. О том, как решить эту задачу — для Гаэтано и для себя.

Решение было трудным и причиняло боль. Будет нелегко выполнить его, и после этого тоже не станет легче. Не из-за одиночества: оно даже стало бы для нее с трудом завоеванной радостью. Ритучча вздохнула.

Она увидела, что тот, кого она ждет, пробирается к ней через толпу. Обвисший край мягкого берета загораживал его смуглое лицо; ладони были испачканы известью и штаны тоже — до середины бедер. Гаэтано Руссо тоже выглядел моложе своих тринадцати лет, если не смотреть ему в глаза.

Он сел рядом с Ритуччей. Как всегда, они даже не поздоровались дуг с другом. Двое детей на ступенях церкви, но у этих детей были глаза столетних стариков. Она посмотрела на него, и он наконец заговорил:

— Ей лучше. А те поступили так, как ты говорила, — и бандит, и эта свинья, у которого она работает.

На ее губах мелькнула улыбка. Как все оказалось просто. Мужчины все одинаковы.

Глаза Гаэтано были полны слез.

— Она была такая красивая. А теперь… проклятые.

Ритучча крепко сжала его руку:

— А остальное?

Гаэтано поднял голову и посмотрел на Ритуччу. Его черные глаза так блестели от гнева и слез, что светились в темноте, словно глаза волка.

— Все идет так, как мы говорили. Ты уверена? Завтра?

Ритучча кивнула, глядя в одну точку перед собой. «Мама, ты поймешь меня. Если ты видишь меня, я здесь, на церковной лестнице. Если ты чувствуешь меня, то знаешь, что у меня на сердце. И что происходит с моим телом почти каждую ночь с тех пор, как ты ушла из нашего мира. Я должна это сделать, мама. Ты это понимаешь, правда?»

С моря прилетел ветер. Может быть, это он выжал из глаз Ритуччи единственную слезу, которая скатилась по ее щеке.

У Майоне на глазах проступили слезы от смеха, он вытирал их носовым платком.

— Комиссар, я сейчас умру! Детей он хочет! Ему шестьдесят, ей шестьдесят два — а он хочет детей! А его мама, здоровая и бодрая, может прожить до ста лет, и еще два года он будет в трауре! Не старей, не болей, милая невеста! По-моему, нам лучше последить за этим бухгалтером Пассарелли. Он вот-вот придушит свою маму подушкой, чтобы избавиться от нее. Тогда жених с невестой смогут соединиться!

Ричарди покачал головой, как всегда криво улыбаясь, будто гримасничая.

— Да, человек — странное существо. Никогда не знаешь, какой он на самом деле. А кто у нас следующий?

Майоне положил на место платок и снова взял в руки расписание гадалки.

— Синьорина, о которой известно мало. Ее фамилия Коломбо. Ее сопровождала другая девушка, давняя клиентка Кализе, и гадалка еще не говорила о ней с Петроне. Сопровождавшая пришла по поводу любви: жених был далеко; потом, кажется, она вышла замуж. Поэтому Петроне подумала, что и эта пришла по такой же причине. Кализе в течение двух или трех сеансов уточняла вопрос и говорила девушке то, что узнавала от Петроне, которая начала свое расследование. В день преступления оно еще только начиналось. Впустить ее?