Ящер-3 - Эрик Гарсия

– А твои родители, Винсент – как они?

– Оба умерли. Уже давно. Сначала отец, а потом матушка – несколько месяцев спустя.

– Какая жалость. Ее сердце было разбито, верно?

– Что-то вроде того. – Вообще-то не самая любимая моя тема, а потому я подбрасываю новую. – По пути сюда я не заметил никаких КПП, никакой охраны, пробы на запах. Вообще ничего.

Папаша Дуган качает головой:

– Это смешанное заведение.

– Что, весь дом престарелых?

– Вся честная компания. Если откровенно, мой прежний сосед по палате был человеком. И славным человеком, как порой бывает у обезьян.

Большинство рептильных учреждений, связанных с медицинским попечением, обычно охраняется от случайного раскрытия их сущности путем соблюдения строгих мер безопасности. Всякий, кто хочет туда войти, должен быть обнюхан и осмотрен. О его приходе также специально объявляется. Если за ворота удается проникнуть человеку, все сразу же надевают полные личины, чтобы все было в ажуре, пока он не вытряхнется назад.

– Удивительно, – говорю я. – А что, если кто-то как следует не застегнется, перепутает пуговицы на перчатке или…

– Или допустит тыщу других ляпов, которые мы, жалкие старперы, так склонны допускать?

– Это вы сказали, не я.

Папаша останавливается в коридоре, и я торможу рядом. Он сует голову в открытую дверь, а потом затаскивает меня внутрь, оставляя Джека и Нелли в коридоре.

Сухонький, нервозный старикашка сидит в плюшевом кресле. Все выглядит так, словно это самое кресло вот-вот поглотит его тщедушное тельце и с костями его стрескает. Старикашка смотрит выпуск новостей по встроенному в стену телевизору.

– Говард? – окликает его Папаша, а потом зовет еще раз, погромче: – Говард?

Мелкий старикашка изгибает шею, глядя в нашу сторону и доставая из кармана очки в проволочной оправе.

– Это ты, Хэнк?

– Говард – обезьяна, – сообщает мне Папаша, а затем снова поворачивается к старикашке. – Ведь правда, Говард? Ты человек?

Восьмидесятилетний старик возмущенно фыркает.

– А каким дьяволом я еще могу быть?

– Точно. – Папаша стреляет в меня взглядом, подмигивает – и, прежде чем я успеваю его остановить, сует левую руку себе в правую подмышку, расстегивая там потайные пуговицы.

– Что вы делаете? – спрашиваю я, внезапно понимая, чего он всем этим концертом добивается. – Папаша, погодите…

Но Папаша театральным жестом срывает со своей правой руки человеческую плоть и в открытую машет ею перед очкастыми гляделками Говарда.

– Ну, давай, – негромко говорит Папаша, выделывая кренделя перед внезапно оцепеневшим Говардом. – Реви.

Говард не столько ревет, сколько маниакально ухает, а к тому времени, как он все-таки набирает себе в легкие достаточно воздуха, Папаша уже снова в личине – точь-в-точь невинный мальчик-певчий с репетиции церковного хора.

– Ящерица! – орет Говард. – Ящерица с человека ростом!

Я вытягиваю Папашу Дугана из палаты, а Говард тем временем продолжает реветь и буйствовать. Джек и Нелли в коридоре вовсю ржут. Они этот фокус уже наверняка наблюдали.

Я по-прежнему потрясен. Неумышленные манипуляции с личиной – дело одно; а вот явные, намеренные – совсем другое.

– Что это вы сейчас такое вытворили?

– Просто доказал то, что хотел.

– И что же?

– А то, что интеграция не так сложна, когда имеешь дело со стариками. Послушай, когда родня Говарда в очередной раз придет с ним повидаться, он будет вопить как резаный про то, что в доме престарелых динозавры завелись, верно? А что будет потом?

– Они просто похлопают его по голове и заплатят врачам малость сверху.

– А потом поедут домой, вздыхая, каким разумным раньше был их папаша, но как все пошло под гору после того приступа. Пойми, Винсент, никто нас не слушает. И вот что я тебе скажу: порой это сущая благодать.

Я смотрю на Джека – тот лишь пожимает плечами и пускает свою коляску вперед по коридору. Нелли следует за ним, тогда как Папаша Дуган берет мою руку в свои.

– А теперь, – говорит он, – давай-ка мы этой ночью на славу повеселимся.

По пути дальше шофер Джека шесть-семь раз сворачивает на боковые дороги, потом едет назад, а также по меньшей мере дважды меняет направление на каждой главной автостраде.

– Он что, малость заплутал? – спрашиваю я. Джек качает головой:

– Это безопасности ради. В последнее время у нас здесь были маленькие размолвки с другими крупными бизнесменами. Им лучше не знать, где я.

Хотя было бы очень просто просветить Джека на предмет моей связи с братьями Талларико, я наверняка знаю, что это убьет все остатки нашей прежней дружбы. В конце концов время придет – а на данный момент мне лучше держать свое знание о ситуации при себе.

– Значит, ты проезжаешь пятьдесят миль, хотя реально одолеваешь десять…

– Просто чтобы сбросить всех, кто может сидеть у нас на хвосте. Лучшая оборона – это хорошая оборона.

Гленда встречает нас у невыразительного здания на берегу в Форт-Лодердейле. Подмечая покачивание ее бедер и постукивание каблуков, я понимаю, что ждет она уже достаточно долго. Когда я позвонил ей по мобильнику Джека, Гленду не сильно вдохновила перспектива того, что она проведет свою первую ночь в Южной Флориде в мафиозном клубе. Впрочем, ничего лучшего на этот вечер мы все равно не запланировали. Консьерж отеля дважды к ней подъезжал, и Гленда не хотела, чтобы он резервировал для нее какие-то столики из страха, что она там покажется, а этот самый консьерж будет сидеть на месте с бутылкой шабли, дрожащими губами и двуспальной постелью в глазах.

– Для начала ты забываешь, что я приехала в гости, потом тащишь меня через всю страну, потом сбрасываешь на обочине дороги, а потом все-таки звонишь и милостиво позволяешь к тебе присоединиться. А потом заявляешься на целых полчаса позже и заставляешь меня париться черт знает где.

– Все верно, – говорю я. – Гленда, это Джек. Джек, это Гленда.

Джек берет руку Гленды и целует ее – она слегка подпрыгивает, и на мгновение мне кажется, что она сейчас отвесит ему хорошего тумака. Но затем Гленда делает очень странную вещь, совершенно не стыкующуюся со всем, что я знаю про эту взрослую хулиганку: она улыбается. Джек закрывает глаза и переводит дух. Его фальшивые ноздри с шумом втягивают и выпускают воздух.

– Ваш запах очень глубок, – говорит он Гленде. – Очень. Большинство знакомых мне женщин… их запах превосходен, но мелок. А ваш полон, цветущ – совсем как у юной девушки, только что расцветшей в прелестную женщину.

– Ну да, – говорит Гленда, – это я. Вся в родовых муках половой зрелости. А мы вообще-то собираемся куда-нибудь под крышу зайти?