Краем глаза - Дин Кунц

— Помни ее отца, — вставила Грейс.

— Да, помни, — согласился ее отец, священник. — Если кровь заговорит…

— Мы в это не верим, не так ли, папа? Мы не верим, что кровь заговорит. Мы верим, что рождены в надеже под пологом милосердия, не так ли?

— Да, — согласился он. — Верим.

Послышался усиливающийся с каждой секундой вой сирены: к больнице Святой Марии неслась машина «Скорой помощи». По улицам, полным жизни, везли человека, оказавшегося на грани смерти.

Она рассказала им о том, что Фими попросила назвать дочь Ангелом.

— В тот момент я решила, что она плохо соображает из-за кровоизлияния в мозг. Если ребенка усыновляют чужие люди, они и выбирают ему имя. Но я думаю, она понимала… более того, знала, что я захочу сама воспитывать малышку. Что я должна это сделать.

— Цели, — услышала она голос матери, — я так тобой горжусь. И очень люблю тебя за то, что ты приняла такое решение. Но как ты сможешь работать, учиться и заботиться о ребенке?

Лишних денег у родителей Целестины не было. Маленькая церковь отца не приносила особого дохода. Они оплачивали дочери лишь обучение в школе искусств. Все остальное: аренду квартиры, питание, одежду Целестина оплачивала сама, работая официанткой.

— Мне не обязательно получать диплом весной следующего года. Я могу ограничить число курсов и закончить школу годом позже. Невелика разница.

— Но, Цели…

— Я — одна из лучших официанток, — прервала она мать. — Поэтому, если я попрошу ставить меня только на обеденные смены, мне пойдут навстречу. Чаевых в обед дают больше. Если я буду работать в одну смену, то у меня будет четкий распорядок дня.

— А с кем в это время будет ребенок?

— С сиделкой. Моими подругами, родственниками подруг. С людьми, которым я могу доверять. С хорошими чаевыми я смогу оплачивать сиделок.

— Может, воспитывать ее должны мы, твои отец и мать?

— Нет, мама. Так не получится. Ты знаешь, что не получится.

— Я уверен, что ты недооцениваешь моих прихожан, — вставил отец. — Они не отвернутся от нас или малышки. Наоборот, раскроют ей свои сердца.

— Не в этом дело, папа. Ты же помнишь тот день, когда мы все были вместе. Помнишь, как Фими боялась того человека. Не за себя… за ребенка.

Здесь я рожать не буду. Если он поймет, что я родила от него ребенка, он еще больше обезумеет. Я это точно знаю.

— Он не причинит вреда маленькому ребенку, — возразила мать. — У него нет для этого никаких причин.

— Если он безумен и зол, причины ему и не нужны.

Я думаю, Фими не сомневалась в том, что он убил бы ребенка, узнав о его существовании. А поскольку мы не знаем, кто этот человек, то должны доверять ее интуиции.

— Если он такое чудовище и узнает о ребенке, — заволновалась мать, — ты не будешь в безопасности и в Сан-Франциско.

— Он не узнает. Мы должны принять все меры к тому, чтобы он не узнал.

Ее родители замолчали, погрузившись в глубокие раздумья.

С угла стола Целестина взяла фотокарточку в рамке, запечатлевшую семью социального работника. Муж, жена, дочь, сын. Маленькая девочка смущенно улыбалась, с корректирующими пластинами на зубах. По выражению лица мальчика чувствовалось, что он отчаянный проказник.

Этот фотопортрет демонстрировал беспредельные смелость и мужество. Создание семьи в этом бурном мире — акт веры, ставка на то, что, несмотря на все трудности, у человечества есть будущее, любовь не уйдет, а душа выдержит все испытания, и ее не осилят даже всесокрушающие жернова времени.

— Грейс, — спросил священник, — что ты на это скажешь?

— Ты взваливаешь на себя тяжелое бремя, Цели, — предупредила мать.

— Я знаю.

— Сладенькая, одно дело быть любящей сестрой, но совсем другое — стать мученицей.

— Я держала на руках дочь Фими, мама. Держала на руках. И мое решение продиктовано не сентиментальностью.

— В твоем голосе слышится такая уверенность.

— Она такая с трех лет. — Голос отца звенел от любви.

— Я готова взять на себя воспитание девочки, оберегать ее. от всех невзгод и опасностей. Она — особенная. Но я не бескорыстная мученица. Я буду черпать в этом радость, я это предчувствую. Мне страшно, не могу этого отрицать. Господи, как же мне страшно. Но при этом и радостно.

— Ты принимала решение рассудком и сердцем? — вновь спросил отец.

— Да, — подтвердила Целестина.

— Я считаю необходимым приехать в Сан-Франциско и побыть с вами несколько первых месяцев, пока ты не втянешься в новый ритм, — твердо заявила мать.

На том и порешили. И хотя Целестина сидела на стуле, ей казалось, что она перепрыгивает через глубокую пропасть, которая отделяла прежнюю жизнь от лежащей впереди, между будущим, которое могло быть, и будущим, которое будет.

Она не ожидала, что ей придется воспитывать ребенка, но не сомневалась в том, что обучится всему для этого необходимому.

Ее предки выдержали рабство, и теперь она стояла на их плечах, на плечах поколений, свободным человеком. И жертвы, которые она готова принести ради этой малышки, таковыми, по существу, не являлись, во всяком случае, история никак не сочла бы их жертвами. В сравнении с тем, что пришлось вынести другим, это был не более чем пустяк. Поколения страдали не для того, чтобы она увильнула от него. Она дорожила такими понятиями, как честь и семья. Так уж устроена жизнь — каждому приходится брать на себя те или иные обязательства и выполнять их.

И, конечно, прошлая жизнь не подготовила ее к встрече с монстром, который был отцом девочки. А в том, что рано или поздно он придет, Целестина не сомневалась. Она это знала. В событиях, как и вещах, Целестина Уайт улавливала внутреннюю структуру, сложную и загадочную, и для нее, художницы, симметрия структуры, ее завершенность требовали появления отца девочки. Пока она не могла ему противостоять, но не сомневалась, что за отпущенное ей время сумеет достойно подготовиться к встрече с этим чудовищем.