Чуть свет, с собакою вдвоем - Кейт Аткинсон

Она хотела сказать про девочку-вспыхни-звездочку человеку, который когда-то был полицейским. А той славной девушке она сказала, в этом центре, как его?.. Масса, месса, метрика, «Меррион-центр». У нее тогда своих бед было полно — не сказала, наверное. Зло побеждает, когда добрые женщины опускают руки[107]. Разумеется, кошелек так куда-то и утек. Джулия и Падма одолжили ей денег. Даже Саския дала пять фунтов и сказала: «Чуток продержитесь». У девочки доброе сердце, хотя Тилли слышала, как та жаловалась продюсерам на площадке. Жаба старая. Неряха. Я хочу жить одна. Мечтать не вредно, девочка бедная, они у нас скупцы.

Надо было вмешаться. Вот она подхватывает девочку на руки, выбегает из «Меррион-центра». Сажает ее в машину (если вспомнит, как завести), увозит в коттедж «Синий колокольчик», кормит несчастную малютку болтуньей и этими анжуйскими грушами, которые купила ей Падма, они вкусные. Тилли даже яиц взболтать не умеет. У матери был маленький веничек. Красивый. «Болтунья» — замечательное слово. Болтать по душам. Если б у Тилли была маленькая девочка, Тилли с ней болтала бы. Или с кроликом, бедным бархатным крольчонком, что убегает от лисы или от ружья. Беги, кролик, беги[108].

Ее размышления грубо прервал настойчивый стук в дверь.

Кто еще явился в такой час? Тилли опасливо приоткрыла дверь. За дверью стояла молодая женщина — вроде знакомая. Тяжело дышит, грудка ходит ходуном. Тонна макияжа. В конце концов под макияжем Тилли распознала Саскию. Та грубо протиснулась в дверь и спросила:

— А Винс дома? — как будто это вопрос жизни и смерти.

— Винс? — сказала Тилли. — Здесь нет никакого Винса, милая.

Надо думать, в коттедже «Синий колокольчик» перебывало много народу — это же для отпускников коттедж. Хотя неясно, с чего бы Саскии их искать. Тут Тилли заметила, что у девушки в руке пистолет.

— Батюшки-светы, — сказала Тилли, — а пистолет-то тебе зачем?

— Снято! — заорал кто-то.

Что снято? — удивилась Тилли. Откуда снято?

* * *

Надо забежать в супермаркет, пополнить запасы. Для начала Трейси загрузила в тележку бананов — удобная пища для маленьких детей. Они бродили по проходам, Трейси нервничала из-за видеокамер, а попутно размышляла, не застрянет ли Кортни в детском сиденье тележки, и если застрянет, что тогда делать; и тут она увидела, как к ним приближается знакомое лицо.

Жена Барри Крофорда. Барбара. Ч-черт. Спросит про Кортни. Из всех супермаркетов во всем мире…

Барбара Крофорд двигалась вдоль рядов овощных консервов, точно ступала по булавкам, а тележку толкала, словно первоклассную детскую коляску. Наштукатуренная зомби на шпильках. Что бы ни творилось внутри, Барбара всегда готова в последнюю минуту получить приглашение на обед у королевы. Безупречный маникюр, безупречный макияж. Шерстяное платье, позолоченная цепочка на поясе, тончайшие чулки, лакированные туфли, черные волосы залакированы сопоставимо. Если б Трейси была убита горем, она бы одевалась в тряпье, размазывала сажу и грязь по лицу, волосы бы свалялись в дреды. Ну, каждому свое. После замужества Барбара много лет работала на «Эйвон». Динь-дон. Может, тебе румяна, Трейси? Они бы чудо с тобой сотворили. Одних румян на чудо не хватит.

На лице у Барбары застыла улыбка — очевидно, приклеена с утра и не снимется ни перед кем ни за какие блага мира. Одно удовольствие оставить такую жену дома. Суровая, вся из правил и обязанностей, рабыня рутины замужем за человеком, в чьей работе рутиной и не пахнет. Это сводило ее с ума. А Барри уводило в пабы и к проституткам. «Долг любого мужика, если он жену любит, — говорил он. — Жена — для миссионерской позы, ты ж ее уважаешь, а шлюхи — забавляться по-всякому». Шлюхи одного хотят — денег, «объяснял» Барри. А жены заставляют платить кровью сердца. Трейси тогда порадовалась, что никому не жена. В основном она благодарила судьбу за то, что одинока: не нужно стареть с человеком, который равнодушно взирает на тебя поверх тоста с мармеладом, а ты гадаешь, о чем он думает на самом деле.

Эти денечки, впрочем, для Барри уже позади. Многое закончилось, когда погиб маленький Сэм.

— Ой блядь, — пробормотала Трейси, глядя, как приближается Барбара. На днях ведь годовщина? Два года. — Блядь, блядь, блядь.

Кортни взглянула на нее в тревоге, личико сморщилось.

— Все в порядке, лап, — сказала Трейси. — Я просто кое-что вспомнила… Барбара! Привет. — Трейси подстроила голос — побольше такта, побольше сочувствия, как полагается с теми, кто пережил утрату. — Как у тебя дела?

Трейси была рядом, когда Барри позвонили, — у него затряслись руки, он уронил телефон. Трейси подняла, сказала «алло», первой выслушала чужие дурные вести.

Барри Крофорд — несчастный старый мерзавец, был и будет, но они с Трейси ладили. Трейси помнит, как родилась Эми, как толпа полицейских пила за младенца в баре. Барри тогда уже детектив-констебль, Трейси еще в форме. (Ну естественно.) Вскоре после того, как поймали Потрошителя. «Женщины снова в безопасности», — сказал ей инспектор за пивом по поводу такого праздника, а Трейси была до того пьяна, что расхохоталась ему в лицо. Можно подумать, убери с улиц одного чокнутого злобного мужика — и все опасности для женщин позади.

— За мою новорожденную дочь! — провозгласил Барри, высоко подняв стакан виски в общем направлении зала. Уже примерно шестой стакан.

— В следующий раз повезет, — сказал какой-то шутник на задах.

Когда у Эми родился Сэм, ее муж Иван был с ней в родильной палате, пропотел все роды с первой до последней минуты.

— Времена не те, — сардонически заметил Барри. — Теперь надо поддерживать. Нынче мужики должны быть как бабы. Спаси нас боже.

— Некоторые из нас становятся мужчинами, за которых мы хотели выйти замуж, — ответила Трейси.

— А?

— Глория Стайнем. Одна из первых феминисток.

— Ешкин кот, Трейси.

— Цитата дня в моем календаре с цитатами дня. Я просто так говорю.

Барри вздохнул и поднял стакан:

— За моего внука Сэма.

Они сидели в пабе в Бингли. Где родился Потрошитель. Надо мемориальную табличку повесить. Уже история Древнего мира. На сей раз за младенца пили только они двое — динозавры, уцелевшие с доисторических времен.

— Если не эволюционируешь, останешься в хвосте, — сказал Барри.