Возвращение Борна - Роберт Ладлэм

К тому времени, когда Хирн решился приблизиться к Ласло Молнару, он уже был уверен, что без труда сумеет завязать с ним разговор.

— Простите за беспокойство, — самым медоточивым тоном, на который только был способен, проговорил Хирн. — Мне показалось, что вы — любитель оперы. Я тоже от нее без ума.

Молнар обернулся. На нем был смокинг от Армани, который подчеркивал ширину его плеч, но зато скрывал от посторонних взглядов солидный животик своего хозяина. У Молнара были очень большие уши, причем при ближайшем рассмотрении они оказались еще более волосатыми, чем Хирну показалось издалека.

— Я не просто люблю оперу, я ее изучаю, — ответил он медленно, и острый слух Хирна безошибочно уловил в его голосе усталость.

Хирн одарил собеседника еще одной обворожительной улыбкой и заглянул в его темные глаза:

— И если уж говорить откровенно, я давно превратился в раба этого волшебного искусства.

Все полностью соответствует тому, что рассказывал про этого человека Спалко, подумалось Хирну.

— Я выкупил здесь места на несколько лет вперед, — проговорил он беззаботным тоном, — и, насколько мне удалось заметить, вы — тоже. Сегодня не часто встретишь подлинных ценителей оперы. — Хирн засмеялся. — Например, моя жена предпочитает джаз.

— А моя — любила оперу.

— Вы разведены?

— Я вдовец.

— О, простите, ради бога, мою бестактность!

— Ничего. Это случилось очень давно. — Теперь, когда Молнар сделал незнакомому молодому человеку признание столь личного характера, он, казалось, потеплел и оттаял. — Мне не хватает ее столь сильно, что я так и не смог заставить себя продать ее место.

Хирн протянул ему руку и представился:

— Этан Хирн.

После секундного колебания венгр ответил на его рукопожатие, сунув ему волосатую лапу, и тоже назвал свое имя:

— Ласло Молнар. Рад познакомиться с вами.

Хирн нагнул голову в коротком вежливом поклоне и предложил:

— Не согласитесь ли выпить со мной по чашечке горячего шоколада, мистер Молнар?

Это предложение, похоже, пришлось венгру по душе, и он согласно кивнул:

— С превеликим удовольствием!

Пробираясь сквозь густую толпу столичных бонвиванов, они обсуждали свои любимые оперы, обменивались именами знаменитых композиторов. Хирн вежливо пропустил Молнара первым в дверь и заметил, что это тоже польстило его спутнику. Спалко верно подметил, что Хирн обладает некоей аурой открытости и честности, которая привлекала к нему даже самых скрытных людей. Он умел казаться естественным в любых неловких ситуациях, и именно эта искренность покорила Молнара, развеяв его извечную подозрительность.

— Вам нравится спектакль? — спросил он, пока они потягивали шоколад.

— Чрезвычайно, — не покривив душой, ответил Хирн. — Но, думаю, он понравился бы мне еще больше, если бы я мог разглядеть лица главных героев. Грустно признаваться, но когда я выкупал эти неудобные места, то не мог позволить себе ничего лучше, а потом, когда у меня появились деньги, все хорошие места были уже раскуплены.

Несколько секунд Молнар хранил молчание, и Хирн уже забеспокоился, что тот проскочит мимо приготовленной для него ловушки, но затем он сказал, словно озвучивая только что пришедшую в голову мысль:

— Может, хотите пересесть в кресло моей жены?

* * *

— Давай еще раз, — велел Хасан Арсенов. — Мы должны снова отрепетировать все наши действия. Любая ошибка — и нам никогда не завоевать свободы.

— Но я уже изучила их столь же хорошо, как твое лицо! — заверила его Зина.

— Настолько хорошо, что сможешь найти дорогу к конечному пункту нашего назначения с завязанными глазами?

— Перестань меня мучить! — чуть не плача, взмолилась женщина.

— По-исландски, Зина! Мы теперь говорим только по-исландски!

На большом столе в их гостиничном номере были расстелены схемы отеля «Оскьюлид» в Рейкьявике. В уютном свете настольной лампы все архитектурные детали отеля были как на ладони — от фундамента до помещений охраны, от канализации и систем отопления и вентиляции до планов каждого из этажей. Чертежи были испещрены многочисленными пометками, разноцветными стрелками, как на плане генерального наступления, значками, отмечающими расположение групп служб безопасности, в сопровождении которых на саммит прибудут руководители иностранных государств. Разведданные, предоставленные Спалко, были безукоризненно точны.

— После того как мы минуем охранников отеля, — говорил Арсенов, — у нас на все про все останется очень мало времени. И самое скверное — то, что мы не знаем, сколько именно времени окажется у нас в запасе, чтобы добраться туда и затем скрыться. Поэтому мы не должны колебаться, мы не имеем права допустить ни одной ошибки, ни единого неверного движения. — Он говорил с горячностью в голосе, глаза его блестели. Ухватившись руками за концы шали, наброшенной на плечи Зины, он потянул женщину в противоположный конец комнаты и обмотал платок вокруг ее головы — так, чтобы она ничего не видела.

— Представь, что мы только что вошли в отель. — Арсенов отпустил ее. — А теперь я хочу, чтобы ты представила карту и мысленно прошла по намеченному маршруту. Будешь говорить мне о каждом своем шаге. Вперед!

Две трети извилистого пути Зина «прошла» безупречно, но в том месте, где коридор разветвлялся и вел в две разные стороны, запуталась и свернула налево вместо того, чтобы пойти направо.

— Все, с тобой покончено! — резко проговорил он, срывая с нее платок. — Даже если ты исправишь свою ошибку, ты не успеешь добраться до цели вовремя. Секьюрити — хоть американские, хоть русские, хоть арабские — засекут тебя и пристрелят на месте.

Зина дрожала от ненависти — и к нему, и к самой себе.

— Мне знакомо это выражение на твоем лице, Зина. Отбрось злость. Эмоции мешают сконцентрироваться, а это — именно то, в чем ты сейчас нуждаешься больше всего. Когда ты сумеешь повторить маршрут с завязанными глазами, не допустив ни одной ошибки, мы сможем наконец отдохнуть.

* * *

Часом позже, добившись идеальных результатов, Зина сказала:

— Пойдем и приляжем, любимый.

Арсенов, успевший переодеться в черный, перевязанный на талии муслиновый халат, лишь отрицательно мотнул головой. Он стоял у огромного окна и наблюдал за тем, как бриллиантовая россыпь ночных огней Будапешта колышется, отраженная в темных водах Дуная.

Зина, растянувшись на низкой кровати, негромко засмеялась.

— Посмотри, какое чудо, Хасан. — Она провела своими длинными пальцами по простыням. — Настоящий египетский хлопок. Просто сказка из «Тысячи и одной ночи»!