Атомка - Франк Тилье

Люси постепенно начинала понимать, темные места прояснялись, и теперь она уже могла представить себе врача-неудачника, свихнувшегося ученого или пылкого любителя органической химии, который использует людей в качестве подопытных кроликов. Думала она и о жертвах, женщинах одного и того же типа — молодых стройных брюнетках с ореховыми глазами. Покушавшийся на них убийца мог относиться одновременно к нескольким профилям: он мог быть и ученым-психопатом, и садистом, способным похитить и убить просто ради эксперимента… В чем для него состояло удовольствие? Ставил ли он себе целью показать, что способен отодвинуть границу между жизнью и смертью? Или ему хотелось посмотреть на людей, вернувшихся с того света?

Она вспомнила съежившегося среди льда на дне морозильника Кристофа Гамблена, вспомнила дырку, просверленную в крышке, чтобы садист мог наблюдать за тем, как жертва медленно умирает, следить за ней до последнего вздоха. Агония… Люси встряхнулась, обрывая воспоминания, заметила, что бессмысленно закрашивает чернилами блокнот, и обратилась к собеседнику:

— Скажите, слово «agonia» что-то для вас значит?

— Простите, минутку! — Раванель взял со стола завибрировавший мобильник, несколько раз ответил «да» или «нет», сообщил, что скоро придет, отсоединился и сунул руки в карманы. — Наш разговор получился весьма интересным, и, хотя нам вот-вот придется расстаться, я отвечу на ваш вопрос. Да, термин «агония» значит для меня достаточно много. Это понятие также относится сразу и к жизни и к смерти. Агонию можно сравнить с мерцающим пламенем свечи, готовой угаснуть: процесс уже начался, назад дороги нет, тело обречено на смерть.

Он жестом пригласил Люси встать, они вышли в коридор, через несколько шагов остановились перед лифтом, и здесь профессор закончил свои объяснения:

— Однако с точки зрения чисто медицинской понятие агонии несколько сложнее символического образа свечи. Применяя научную терминологию, мы говорим сперва о соматической смерти, то бишь остановке жизненных функций — функций сердца, легких, мозга. Если пациент в это время присоединен к аппаратам, кривые на всех мониторах станут совершенно прямыми, и врачи зафиксируют в официальных документах смерть. Вот только это не значит, что умерли все органы. Теоретически человека можно было бы еще вернуть к жизни, пусть даже так никогда и не бывает. Можно сказать, что организм в этот момент находится между тем и этим светом: он мертв, но не полностью.

Двери лифта открылись, профессор просунул руку в кабину, нажал кнопку, чтобы их заблокировать, и, стоя в проеме, продолжал:

— После соматической смерти и наступает пресловутая стадия агонии, когда — в связи с остановкой поступления кислорода — одна за другой, и на этот раз безвозвратно, гибнут клетки. Это уже смерть органическая. Скорость у всех разная: нейроны мозга погибают через пять минут, клетки сердца — через пятнадцать, печени — через тридцать… Затем постепенно умирают остальные ткани, и это приводит к тому, что вам, полицейским, хорошо известно.

— Вы имеете в виду разложение?

— Точно. Работу бактерий, разрушение белков… Однако вы — по сегодняшнему вашему делу — видите, что человека, у которого отсутствуют жизненные функции, то есть соматически мертвого, можно вернуть к жизни. Пусть в очень редких случаях, но можно. Эти примеры с гипотермией окончательно дезавуируют бытовавшее всего несколько десятилетий назад определение смерти как остановки дыхания.

Люси стало не по себе. Слова «мертв, но не полностью» сильно ее задели.

— Хорошо, а душа? Как же душа? Когда она покидает тело? Между двумя смертями? До или после соматической смерти? Скажите мне, профессор, когда!

Профессор улыбнулся:

— Душа? Неужто вы не знаете, что жизнь — всего лишь электрические сигналы? Вы видели в нашем буклете аппараты искусственного дыхания и кровообращения. Выдерни вилку из розетки — все остановится. Предполагаю, что вы бывали на вскрытиях, то есть ваша работа, подобно моей, дает это знание. — Хирург поклонился и, прежде чем исчезнуть за дверями, добавил: — Но как бы то ни было, ваше расследование мне интересно, держите меня в курсе.

Оставшись одна, Люси вызвала второй лифт. Она все время думала о сказанном Раванелем напоследок. Душа, смерть, потусторонний мир… Нет, жизнь нельзя сводить всего лишь к электрическим сигналам, за ними есть еще что-то, точно есть! Лейтенант полиции Энебель не была религиозна, но верила, что души не умирают, что они перемещаются в пространстве и ее девочки здесь, рядом, могут ее видеть…

После встречи с профессором настроение совсем испортилось. Люси вышла из корпуса на автопилоте. Снаружи сыпал снег. Хлопья его здесь, в Шамбери, выглядели более крупными и тяжелыми, чем в Париже. Она стояла и все еще обдумывала разговор с Раванелем, когда ее взгляд остановился на машине «скорой помощи», которая, включив сирену, проехала мимо. Задние стекла посмотрели на нее при этом как два любопытных глаза.

И тут в голове Люси что-то щелкнуло.

Она бросилась на другой конец автостоянки — к столбику со стрелками, указывающими, как пройти к какому отделению. Эта стрелка? Эта? Энебель быстро открыла блокнот, перечитала описание кошмара Лиз Ламбер.

Через минуту она уже звонила Шарко:

— Сейчас же приходи сюда, на стоянку, очень надо!

— Давай не сейчас же, а? Я тут бьюсь за то, чтобы получить список персонала, и…

— Не нужен никому твой список. Я догадалась.