Девушки из хижины - Минка Кент

– Прекрасно, – соглашаюсь я.

Женщина отводит меня к стулу возле раковины и говорит, что вымоет волосы с «шампунем». Через секунду струйки теплой воды текут по голове. Я чувствую слабый цветочный аромат, а женщина массирует кожу головы пальцами.

Почти как Мама, только Мама не делала этого так бережно, и вода всегда была холодной, когда очередь доходила до меня. Теплую она использовала для младших, говорила, им нужнее.

Обернув голову полотенцем, женщина опять ведет меня к креслу, расчесывает влажные волосы, а потом берется за ножницы. Я тут же зажмуриваюсь – сама не знаю, почему, – а когда снова открываю глаза, чувствую необыкновенную легкость, прежде мне незнакомую.

Сэйдж не отрывает взгляда от буклета, предложенного ей Николеттой. Она выбирает себе прическу. Дама наносит лосьон на мои влажные пряди. Пахнет он совсем не так, как кокосовая мазь, которой пользовалась Мама. У меня из головы не выходит Иви. Где она? Что делает? Мама, наверное, все так же забивает ей голову враньем.

Потому что именно так это называется.

Вранье.

Вся наша жизнь была пропитана ложью. Если бы не эта ложь, я давно бы поняла бессмысленность нашего существования.

Мамины сказки получаются нескладными.

По пути сюда я видела людей, выгуливающих собак. Не обращая внимания на холод, они махали друг другу руками, цветастыми вязаными шарфами, шапками. Они радовались прогулке, встрече с другими людьми, они смеялись и кричали «привет». Я видела вереницы домов, ряды магазинов, машины, припаркованные вдоль тротуаров. Когда Мама рассказывала про свое детство, она упоминала все это, но теперь, говорила она, ничего этого больше нет, мир – больное, испорченное место, от былой красоты остались одни руины, и она не вернется туда никогда.

Дама берет маленькую черную машинку, жмет на кнопку сбоку. И тут же поток горячего воздуха раскидывает волосы по моему лицу. Через несколько минут мои веки тяжелеют. Я сейчас усну, прямо в этом кресле. Все кажется таким чудесным – сама не знаю почему.

– Что ты об этом думаешь, Рен? – Сэйдж хлопает меня по плечу, сует буклет, показывая фотографию девушки с прямой стрижкой ниже плеч и челкой до бровей.

– Мне кажется, она тебе пойдет, – говорит дама, перекрывая гул машинки. – Прекрасный выбор.

Сегодня вечером я приму ванну с пеной, как вчера советовала Николетта. Я даже могу почитать какую-нибудь книгу из ее библиотеки. Уже утром я посмотрела несколько фантастических романов – перед тем, как ехать в магазин одежды. Оторваться не могла от их ярких обложек и все вдыхала чистый бодрящий запах желтоватых страниц. Они не такие, как наши книги – с потрепанными засаленными корешками, так что даже названия не разберешь. Они словно маленькие произведения искусства, и здесь их сотни. Книги аккуратными рядами стоят в шкафу шириной во всю стену и высотой от пола до потолка.

Я решила, что прочитаю их все.

Женщина выключает машинку, и окутывавшее меня теплое облако быстро сменяется прохладным воздухом. Она берет другой инструмент, длинный и тонкий, начинает водить им по всей длине волос, прядь за прядью, поддевать и отпускать, позволяя им мягко падать на плечи.

Высовываю из-под передника руку, подношу к лицу и провожу ладонью по шелковистым волосам. Они блестят, золотистый оттенок кажется ярче обычного, и я глаз не могу отвести от своего отражения.

Теперь я часто так делаю… теперь, когда всюду зеркала, куда ни глянь.

Это еще одна особенность. Люди здесь любят зеркала. Они в ванных комнатах и спальнях. В коридорах и автомобилях. Некоторые женщины даже носят их с собою в сумочках. А у нас всегда было только одно, и мы вешали его над тазиком для умывания. В основном Мама им пользовалась, когда причесывалась, и по большей части оно лежало без дела.

Как выгляжу, я знала всегда, но мало об этом беспокоилась и редко задумывалась. Но в последние дни всякий раз, увидев зеркало, не могу удержаться, чтобы не подойти, не посмотреться. И постоянно задаю себе вопрос: почему у меня с Мамой ни одной общей черты?

Я сравниваю свои золотистые волосы с ее волнистыми темно-русыми прядями, свои тяжелые веки, частично прикрывающие глаза, с открытым взглядом ее темно-синих глаз. У Мамы четкая линия подбородка, и от бровей до низа лица черты правильные, почти точеные. А у меня лицо круглое, черты сглаженные и, по сравнению с мамиными, мягкие.

Никогда не рассказывала Маме, но время от времени в этих «ложных», как она их называла, воспоминаниях присутствовала другая женщина. Это была не Мама, но смотрела на меня, как Мама. У нее тоже были шафраново-золотистые волосы, только кудрявые. Когда она улыбалась, между передних зубов виднелась щель.

Много раз та женщина снилась мне, и я, наверное, смогу нарисовать ее по памяти.

– Николетта! – зову я.

– Что, милая?

– Как вы думаете, сможем мы заказать бумагу и карандаши вашему снабженцу?

На лице Николетты едва заметная улыбка.

– Конечно. Вообще-то дальше по улице есть магазин, торгующий ими. Мы там остановимся, когда поедем.

Сегодня вечером попробую.