Гортензия - Жак Экспер

– Да нет, пожалуй, – это мне ни о чем не говорит… Эмманюэль. – Она улыбнулась, но тон голоса был сухим, жестким. И она заявила, даже не глянув в меню: – Только лук-порей под маринадом и клубничный сорбет.

– Как, вы не закажете горячего блюда? Телячье рагу с черносливом – просто супер!

– Нет, я не очень проголодалась.

Не удержавшись, я сказала, что выглядит она похудевшей и усталой. Но София, пожав плечами, возразила с недоумением:

– Как раз напротив, я великолепно себя чувствую.

Не поверив ни одному ее слову, я не стала утверждать обратное. Я знала ее уже достаточно и успела понять, что она не из тех, кто охотно делится своими проблемами. И конечно, забыла предложить ей аперитив. В любом случае она бы отказалась, уверена.

Мне пришлось отойти: оставались и другие столики, а Максим терпеть не может, когда долго разговариваешь с клиентами. Нанси, обслуживавшая столы в глубине зала, возгласила:

– Два «Апероль-хера», шеф!

Тот закатил глаза, а потом бросил мне:

– Ну что, вернулась твоя старуха?

Я выразила удивление:

– Да она не больше моя, чем твоя.

– Ладно, ладно, постарайся выпроводить ее побыстрее, мне к половине девятого нужен столик.

– Слушаюсь, шеф!

– Вот это другой разговор, всегда бы так.

«Ну что за сволочь», – подумала я. Видимо, это читалось у меня на лице, раз он тут же прицепился:

– Не вздумай хитрить со мной, Эмманюэль! Знаешь, сколько девиц мечтают здесь работать – воз и маленькая тележка!

Взяв на заметку его слова, я помчалась на кухню за луком-пореем под маринадом.

Да, этот гад способен подложить мне свинью не сегодня завтра. В один прекрасный день я пошлю его ко всем чертям, но ни в коем случае не доставлю ему удовольствия выставить меня за дверь. Отец мне всегда говорил, что нужно самому распоряжаться своей судьбой и никому не позволять что-то себе навязывать. Сколько раз он мне это твердил, словно символ веры:

– Свобода, Эмманюэль, – ничего нет в жизни прекраснее свободы! Свобода – мое кредо.

Детство, а затем и юность прошли у меня под этим флагом. Как только отцу надоедало одно место, мы перебирались на другое.

И мне это нравилось. Нравилась богемная жизнь, недолгие сборы, в спешке застегнутые чемоданы, брошенные, ставшие вдруг ненужными вещи. Я часто вспоминаю залитые солнцем долины, куда мечтаю однажды вернуться. Случалось, что мы попадали туда, где мне не нравилось, и я требовала, чтобы мы уехали. Но я никогда не имела права голоса. Решал только он. Всегда.

Были еще женщины, которых он посещал, которых, казалось, он обожал и которых иногда я так успевала полюбить, что была готова называть их «мамой», над чем он всегда смеялся. В отличие от меня, он знал, что все эти страстные привязанности не продлятся долго. И всех их он оставлял, даже не попрощавшись и без малейшего сожаления. В детстве, помнится, меня это удивляло. Но потом это вошло в привычку, и я перестала хотеть называть кого бы то ни было мамой. Всем им было предназначено рано или поздно уйти из нашей жизни.

– Мы не сбегаем, а отправляемся на поиски новых приключений! – весело объяснял он мне.

И меня это устраивало. Так что я знала – в один прекрасный день я хлопну дверью этого заведения, даже если я там проработала всего полгода.

За все это время я так и не обзавелась друзьями. Да они и не были мне нужны. У меня был он, и мне этого хватало.

Именно поэтому я ни к чему и ни к кому не привязывалась.

Пока я относила тарелку, к которой она едва притронулась, наши взгляды встретились. В глазах Софии я прочла любопытство. Казалось, она спрашивала себя, почему молодая женщина вроде меня проявляла интерес, пусть мизерный, но все же интерес, к ней – неприметной пожилой даме.

Да я и сама не понимала почему. Только отчего-то мне хотелось бы, например, сесть напротив, поспорить, послушать что-нибудь о ее жизни, узнать, чем она занимается сейчас, что с ней было в прошлом. Какая тайна скрыта за этим печальным и хрупким обликом?

Кто София на самом деле?

Вот почему в тот вечер я обрадовалась ее приходу и почувствовала облегчение.

И я твердо решила, что больше ее не потеряю.