1974: Сезон в аду - Дэвид Пис

Я посмотрел на свои руки, вцепившиеся в холодные деревянные перила, на побелевшие костяшки, на отцовские часы, выглядывающие из-под манжета, и вдруг почувствовал, как кто-то коснулся моего рукава.

В тишине крематория глаза моей матери просили хранить спокойствие, как бы говоря, что человек все-таки старается как может и что детали не всегда имеют значение. Рядом с ней — сестра с размазанной, почти совсем исчезнувшей тушью.

А потом и он исчез.

Я наклонился, чтобы положить молитвенник на пол. Я думал о Кэтрин: может быть, приглашу ее выпить, когда закончу материал по дневной пресс-конференции. Может быть, потом мы снова пойдем к ней. Ко мне мы пойти не могли, во всяком случае сегодня. Нет, бля, все-таки мертвецы не могут читать наши мысли.

Снаружи мои руки опять оказались заняты рукопожатиями и сигаретой. Параллельно я объяснял всем водителям, как ехать обратно к матери.

Я сел в последнюю машину и всю обратную дорогу просидел в тишине, не узнавая ни имен, ни лиц. Наш водитель поехал в Оссетт другой дорогой, и на какой-то момент меня охватила паника: я подумал, что сел не в ту чертову машину. Но потом мы вырулили на Дюйсбери-Каттинг, и я поймал на себе взгляды остальных пассажиров, которые улыбались мне так, будто думали о том же, что и я.

Снова дома. Первым делом звоню в офис.

Ничего.

Ничего — это плохие новости для Кемплеев и Клер, но хорошие для меня.

Двадцать четыре часа истекают, тик-так.

Двадцать четыре часа означают, что Клер мертва.

Я положил трубку, посмотрел на отцовские часы и прикинул, сколько времени мне придется провести с его родней.

Скажем, час.

Обратно но коридору. Я все-таки стал спецкором. И я несу смерть в дом мертвеца.

— Ну так вот, этот чувак с юга. У него, значит, сломалась машина на Мурсе. Он идет на ближайшую ферму, стучит в дверь. Ему открывает старик фермер.

Южанин спрашивает, где тут поблизости гараж. Старик говорит, что не знает. А телефон где? Старик тоже не знает. Южанин говорит: «Слушай, ты чего, вообще, что ли, ничего не знаешь?» — «Может, и не знаю, — говорит старик. — Но ведь не я же заблудился».

Дядя Эрик в центре внимания. Он гордится тем, что выезжал за пределы Йоркшира лишь однажды, и то только для того, чтобы убивать немцев. Когда мне было десять, я видел, как дядя Эрик убил заступом лису.

Я сел на подлокотник пустого отцовского кресла, думая о брайтонских квартирах с видом на море и южных девушках по имени Анна или Софи, а также об утраченном чувстве сыновнего долга, востребованном теперь лишь наполовину.

— Рад, что вернулся, а? — подмигнула мне тетя Маргарет, сунув в руки очередную чашку чая.

Я сидел в центре битком набитой комнаты, пытаясь языком сдвинуть с нёба прилипший к нему кусочек белого хлеба, с удовольствием запивая чаем вкус теплой соленой ветчины, мечтая о виски и в очередной раз думая об отце. О человеке, в восемнадцать лет давшем зарок не пить только потому, что его попросили.

— Вот это да — ну-ка, посмотрите!

Я был так далеко отсюда и вдруг почувствовал: мой час пробил. Почувствовал на себе их взгляды.

Тетя Мадж размахивала газетой, словно пытаясь перебить всех мух в комнате.

Сижу на подлокотнике кресла и чувствую себя мухой.

Мои младшие двоюродные братья ходили за десертом и заодно купили газету. Мою газету.

Мать выхватила ее у тети Мадж и стала листать, пока не нашла раздел объявлений о рождениях и смертях.

Черт, черт, черт.

— Про папу есть? — спросила Сьюзан.

— Нет. Завтра, наверное, будет, — ответила мать, глядя на меня грустными-прегрустными глазами.

— «Миссис Сандра Кемплей выступила с эмоциональным обращением, умоляя вернуть ей ее дочь целую и невредимую». — Теперь газета оказалась у тети Эди из Алтринчама.

К черту долбаные эмоциональные обращения.

— «Эдвард Данфорд, спецкорреспондент по криминальной хронике Северной Англии». С ума сойти. — Тетя Маргарет заглядывала в газету из-за плеча тети Эди. Все вокруг стали говорить, что отец очень гордился бы и какая жалость, что он не может разделить со мной радость этого знаменательного дня. Моего дня.

— Я читал все статьи, которые ты написал про этого Крысолова, — сказал дядя Эрик. — Странный все-таки парень.

Крысолов, далеко не первая полоса, подачка с барского стола Джека, мать его, Уайтхеда.

— Угу, — улыбнулся я, кивая во все стороны, представляя, что мой отец сидит в этом пустом кресле у серванта и читает газету с последней страницы.

Меня одобрительно похлопывали по плечу. В какой-то момент газета вдруг оказалась у меня. Я взглянул. «Эдвард Данфорд, спецкорреспондент по криминальной хронике Северной Англии». Больше я не смог прочитать ни строчки.

Газета снова пошла по рукам. Я взглянул на сестру, она сидела в другом конце комнаты на подоконнике, закрыв глаза и прижав руки ко рту.

Она открыла глаза и посмотрела на меня в упор. Я собрался было подняться, хотел подойти к ней, но она вскочила и вышла из комнаты. Я хотел пойти за ней, хотел сказать, что мне жаль, очень жаль, что все это случилось именно сегодня.

— Скоро мы все будем просить у него автограф, а? — со смехом сказала тетя Мадж, подавая мне чашку свежезаваренного чая.

— А для меня он всегда будет маленьким Эдди, — умилялась тетя Эди из Алтринчама.

— Спасибо.

— А вообще-то история, похоже, мерзкая, — сказала тетя Мадж.

— Да, — соврал я.

— Это уже вроде не первая? — спросила тетя Эди, держа одной рукой чашку, другой — мою руку.

— Ой да это уже давно тянется. Помните, была еще эта девчонка из Кастлфорда? — сказала тетя Мадж.

— Ну, ты вспомнила. Тут вот совсем недавно случай был, и, кстати, недалеко от нас, — сказала тетя Эди, глотая чай.

— А, ну да, в Рочдейле. Как же, помню, — сказала тетя Мадж, сжимая блюдце.

— Ее ведь так и не нашли, — вздохнула тетя Эди.

— Правда? — спросил я.

— И никого не поймали.

— Да они никогда никого поймать не могут, — сказала тетя Мадж, обращаясь ко всем присутствующим.

— А я вот помню времена, когда такого вообще не было.

— Первый случай был в Манчестере.

— Угу, — буркнула тетя Эди, отпуская мою руку.

— Исчадие зла, самое настоящее, — прошептала тетя Мадж.

— Подумать только, а ведь люди-то так и ходят себе, как будто ничего не случилось.

— Да, бестолковый все-таки народ.

— Память-то короткая, — сказала тетя Эди, глядя в окно на сад и дождь.