Апокалипсис Томаса - Дин Кунц

Ребенок никоим образом на меня не отреагировал, поэтому я тихонько закрыл дверь в коридор и прошел в комнату.

Его руки лежали на коленях, ладонями вверх. Губы чуть разошлись. Недвижный, молчаливый, он то ли умер, то ли впал в кому.

Гостиная и спальня, которую я видел через открытую дверь, совершенно не соответствовали ни вкусам, ни потребностям мальчика восьми или девяти лет. Лепные медальоны на потолке топорщились стрелами, на стенах висели гобелены с изображениями охоты на оленей, мебель, несомненно, сработали в Англии, правда, период я определить не мог, на столах и тумбочках стояли многочисленные бронзовые статуэтки охотничьих собак, на полу лежал золотисто-красно-коричневый персидский ковер. В таких апартаментах пристало жить мужчине, который не один десяток лет отдавал свободное время охоте, но не столь юному мальчику.

Окна закрывали портьеры, освещали гостиную настольная лампа у дивана и торшер у кресла, с шелковыми, в складках, абажурами. Углы прятались в тенях, но я не сомневался, что в комнате, кроме мальчика, никого нет.

Я подошел к нему. Он по-прежнему не реагировал на мое появление, и какое-то время я постоял, глядя на него, гадая о его состоянии.

Эти ужасные белые глаза говорили о том, что катаракты полностью скрывали и радужные оболочки, и зрачки, то есть мальчик ничего не видел.

Хотя я не слышал вдохов и выдохов, грудь у него чуть поднималась и опускалась: он дышал, пусть медленно и неглубоко.

Если не считать этих жутких глаз, выглядел он очень даже ничего: чистая белая кожа, правильные черты лица, говорившие о том, что с годами он вырастет в красавца, густые черные волосы. Для своего возраста ему, возможно, не хватало росточка; а может, стул зрительно уменьшал его рост: ноги не доставали до пола.

Я подумал, что лицом он немного похож на призрачную наездницу, но утверждать бы не стал.

«…смертельная угроза нависла над кем-то еще, и этот кто-то отчаянно нуждается в твоей помощи…».

Я понял, что нашел человека, о котором говорила Аннамария. Но не знал, ни какая ему грозит опасность, ни что я могу для него сделать.

Его левая рука, лежащая ладонью вверх на колене, дернулась, каблук левой туфли дважды ударился о стул, словно доктор стукнул молоточком по коленной чашечке, проверяя рефлексы.

— Ты меня слышишь? — спросил я.

Он не ответил, и я присел на скамеечку перед стулом. Понаблюдав за ним какое-то время, протянул руку к правому запястью мальчика, чтобы послушать пульс.

Хотя он не двигался и дышал спокойно, сердце мчалось: сто десять ударов в минуту. Но равномерных, не чувствовалось, что он чем-то взволнован или встревожен.

Кожа на ощупь была такой холодной, что я зажал его правую руку в своих.

Поначалу он не отреагировал, но неожиданно его пальцы шевельнулись и крепко сжали мои. Легкий вздох сорвался с губ, по телу пробежала дрожь.

Как выяснилось, никаких катаракт и не было. Просто глаза закатились очень уж далеко. Я и представить себе не мог, что такое возможно. Появились радужки, рыжевато-карие и чистые.

Первые мгновения он смотрел словно сквозь меня, на что-то находящееся за пределами комнаты. Потом сфокусировал взгляд на мне, и удивления в его взгляде я не заметил. Он смотрел на меня с таким видом, будто мы давно знали друг друга, а может, так, словно, при всей молодости и неопытности мальчика, в этом мире его ничего удивить не могло.

Пальцы мальчика разжались, он отдернул руку. Его морозно-белая кожа чуть порозовела, будто в отблесках огня, но ближайший камин стоял темным и холодным.

— С тобой все в порядке? — спросил я.

Он несколько раз моргнул и оглядел комнату, словно напоминая себе, где находится.

— Меня зовут Одд Томас. Я живу в гостевом домике.

Он вновь обратил внимание на меня. Смотрел прямо, не отводя глаз, дети так обычно не смотрят.

— Я знаю.

— Как тебя зовут?

Вместо ответа услышал:

— Мне говорили, что я должен оставаться в своих комнатах, пока ты здесь.

— Кто говорил?

— Они все.

— Почему?

Он поднялся со стула, я — со скамеечки. Мальчик подошел к камину. Посмотрел на поленья, лежащие на бронзовой подставке для дров.

Решив, что он может больше ничего не сказать, я повторил вопрос:

— Как тебя зовут?

— Их лица тают, обнажая черепа. И их черепа становятся черными, когда воздух прикасается к ним, и все их кости чернеют. А потом черное уносится, как сажа, и ничего не остается от них.

Говорил он голосом мальчика, и едва ли когда мне доводилось слышать, чтобы ребенок говорил с такой серьезностью. Но еще больше, чем серьезность, меня поразил смысл его слов, грусть, звучащая в них, даже отчаяние.

— Может, двадцать девочек в форме и гольфах, — продолжил он, — идущих в школу. Секунда, и одежда их в огне, и их волосы, а когда они пытаются закричать, пламя вырывается из ртов.

Я подошел к нему, положил руку на худенькое плечо.

— Кошмарный сон, да?

Глядя в камин, словно видя там горящих школьниц, а не поленья на подставке, он покачал головой:

— Нет.

— Кинофильм, книга, — я пытался его понять.

Он посмотрел на меня темными и блестящими глазами, в которых стояла та же боль, какую я видел в глазах призрачной наездницы, восседающий на жеребце-призраке.

— Тебе лучше спрятаться.

— О чем ты?

— Почти девять часов. Она приходит в это время.

— Кто?

— Миссис Теймид. Она приходит в девять часов, чтобы забрать мой поднос с завтраком.

Повернув голову в сторону двери, я услышал шум в коридоре.

— Тебе лучше спрятаться, — повторил мальчик. — Они тебя убьют, если узнают, что ты видел меня.