Последний ребенок - Джон Харт

– Могу подрезать, если хочешь.

– Меня и так устраивает.

– Как хочешь. – Она протиснулась мимо и заглянула в открытую дверь. – Ты, когда звонил, так и не объяснил толком, что надо.

Тейлор всегда следовала правилам, но Хант выбрал ее не просто так. Под жестким панцирем – коп, инструкции, грозный вид – пряталась отзывчивая натура. Хант полагал, что она поступит правильно.

– Мне надо лишь, чтобы ты присмотрела за ней. Не дала наделать глупостей.

– Насколько все плохо?

– Она сейчас в постели. Спокойна. Но принимает что-то. Наверное, таблетки. Ее уже вырвало. Может, снова вырвет. Но она хороший человек, и еще не вечер. Думаю, свой шанс она заслужила.

Судя по тому, с каким видом отстранилась Тейлор, должного впечатления он не произвел.

– В городе поговаривают, что, мол, она в полном раздрае.

– Это как?

– Только не надо ее защищать.

– Я и не думаю.

Под сверкнувшими глазами растянулась улыбка.

– Чушь. Посмотри на себя. Бледные губы. Жилы на шее вздулись. Ты выглядишь так, будто о собственной матери говоришь. Или о жене.

Хант сбавил тон, заставил себя расслабиться.

– Так что за раздрай?

Тейлор равнодушно пожала плечами и кивком указала на дом.

– Заявилась однажды в школу. Через четыре месяца после похищения девочки. Ей сказали, что Алиссы в школе нет, но она не ушла. Сообщила, что хочет увидеть дочь. Когда кто-то попытался объяснить, что и как, раскричалась, устроила сцену… Ситуация вышла из-под контроля, и охраннику пришлось выпроводить ее с территории школы. Потом она три часа сидела в машине и плакала. Ты ведь знаешь Дэниелса?

– Новый парень?

– Шесть недель назад Дэниелс выехал на вызов – поступил сигнал о взломе с проникновением – и обнаружил ее в их старом доме. Спала на софе. В позе зародыша, как он сказал. – Тейлор оглядела обветшалый дом. – В раздрае…

Несколько долгих секунд Хант подбирал нужные слова.

– У тебя есть дети, Лора?

– Ты же знаешь, что нет. – Она улыбнулась, показав мелкие зубы. – Дети плохо совмещаются с работой.

– Тогда поверь мне: ей нужен перерыв. – Тейлор не отвела взгляда, и Хант понял, что она что-то прикидывает. Лора была патрульной, а не сиделкой, и его просьба не вписывалась ни в какие процедуры. – Кому-то надо побыть здесь на случай, если ее сын вернется. Это законно.

– А все остальное?

– Позаботься о том, чтобы она не ушла и не принимала больше таблетки.

– Ты сам подставляешь свою задницу под хороший пинок и просишь, чтобы я подставила свою – точеную…

– Знаю.

– Если она такая плохая – выпивка, таблетки, все прочее, – то мальчишку надо срочно передавать службе опеки штата. А вдруг с ним что-то случится, и выяснится, что ты не захотел принять нужные меры…

– Я рискну.

Лора посмотрела в ночь, где по-прежнему шел дождь, и нахмурилась.

– Про вас с ней говорят…

– Эти разговоры беспочвенны.

Тейлор взглянула на него в упор.

– Точно?

– Она – жертва, – твердо сказал Хант. – А еще замужем. Мой интерес дальше профессионального не идет.

– По-моему, ты врешь, – сказала Тейлор.

– Может быть, но только не тебе.

Она побарабанила пальцами по виниловому ремню, на котором висели наручники, оружие и газовый баллончик.

– Это глубоко. Так глубоко, что прямо-таки по-женски. – Это прозвучало почти одобрительно.

– Ты мне поможешь?

– Я твой друг. Только не втяни меня во что-нибудь грязное.

– Она хорошая женщина, а я не смог найти ее ребенка. Вот так.

Они помолчали.

– Джонни Мерримон, – первым заговорил Хант. – Узнаешь его, если увидишь?

– Увижу ребенка – буду знать, что это он.

Хант кивнул.

– За мной должок.

Он повернулся, но Тейлор остановила его.

– Должно быть, она – нечто особенное.

Замявшись на миг, Хант все же ответил – причин лгать он не видел.

– Они оба особенные. И она, и ее сын.

– Не хочу ничего сказать против, но почему?

Хант подумал о парнишке, пытающемся по-своему защитить мать, которую не желал защитить никто другой. Представил, как он покупает продукты в шесть утра, как швыряет камень в окно, и не один раз, а пять, только для того, чтобы отогнать Кена Холлоуэя от своей матери.

– Я видел их в городе еще до того, как это все случилось. Они всегда были вместе, все четверо. В церкви. В парке. На концертах. Чудесная семья. – Он пожал плечами. Оба понимали, что еще многое осталось несказанным. – Не люблю трагедии.

Тейлор невесело рассмеялась.

– Что? – спросил Хант.

– Ты – коп. У нас всё – трагедия.

– Может быть.

– Да, верно, – недоверчиво повторила Лора. – Может быть.

* * *

Укрывшись на темной дорожке в сотне ярдов вниз по улице, Джонни наблюдал за отъехавшей от дома машиной Ханта и пригнулся, когда она промчалась мимо. Однако то место, где обычно парковалась мать, было занято. Обе машины – седан Ханта и патрульную с выключенной мигалкой – он успел заметить едва ли не в последний момент. Джонни пожевал ноготь, и на зубах заскрипел песок. Ему всего лишь хотелось посмотреть, как там мать. Заглянуть одним глазком. Но эти копы…

Чтоб их…

В доме, возле которого припарковался Джонни, жила старая пара. В теплые деньки муж сидел на веранде, покуривая самокрутки и наблюдая за женой, трудившейся в саду в выгоревшем платье, скрывавшем столько набухших синих вен, сколько просто не могло иметь обычное человеческое тело. Но они всегда улыбались и махали, когда он проезжал мимо на велосипеде; старик демонстрировал при этом потемневшие зубы, а женщина – испачканные в земле руки.

Джонни выбрался из машины и закрыл дверцу. Темнота полнилась звуками: шорохом листьев, шумом дождя, кваканьем древесных лягушек и хрустом гравия под колесами еще одной машины, свет фар которой мазнул стену приземистого коттеджа на спуске с холма. Пригнувшись, он проскользнул сбоку от коттеджа и направился через задние дворы к своему дому – мимо навесов, от которых тянуло запахом скошенной травы и гнили, и опасно накренившегося батута с ржавыми пружинами. Нырял под бельевые веревки, перелезал через заборчики и даже успевал замечать соседей, которых едва знал.

Приблизившись к окну комнаты матери, он замедлил шаг, а подняв голову, увидел, что она сидит на кровати. С заплаканным лицом, в грязном, забрызганном глиной платье, бессильно согнувшись, словно внутри ее перерезали какую-то жизненно важную нить. В руках мать держала фотографию, губы ее шевелились, палец скользил по стеклу, а спина горбилась, как будто под тяжестью невидимого бремени. Однако никакого сочувствия или даже жалости Джонни не испытал. Наоборот, в его груди полыхнуло что-то вроде злости. Мать вела себя так, словно Алисса пропала навсегда, словно никакой надежды уже не осталось.