Телохранитель - Деон Мейер

Я позвонил Эмме.

— Леммер? — встревоженно спросила она.

— Можете выходить. Я стою у «астры», метрах в ста левее гаража. — Я отключился и положил сотовый в карман.

Вскоре она вышла из кафе и засеменила к нам. Оба преследователя лежали передо мной на траве, бок о бок, лицом в пыли, руки за спиной. Я целился в чернокожего, понимая, что белый не доставит нам хлопот.

Подошла Эмма. Когда она разглядела все подробности и особенно сломанный, окровавленный нос, то изумленно раскрыла глаза. Я поднес к ее носу удостоверение чернокожего сержанта.

— Оказывается, они полицейские, — объяснил я. — Люди Джека Патуди.

— Полиция?! — Она раздраженно смахнула пот со лба и схватила удостоверение.

— Вы влипли в дерьмо по самые уши, — сказал белый констебль.

— Следи за своими выражениями, приятель. Не забывай, здесь дама. — Я подошел к нему поближе.

— Зачем вы нас преследовали? — спросила Эмма.

— Чтобы охранять вас, — сказал чернокожий сержант.

— От чего? — спросила Эмма.

Я уже задавал им тот же самый вопрос и услышал в ответ то же самое молчание.

— Вставайте, — велел я, отсоединяя магазин.

Они встали на ноги — белому констеблю движения давались труднее, чем чернокожему сержанту. Я развернул винтовку и поднес ее прикладом к разбитому носу. Магазин я сунул себе в карман.

— Ваши пистолеты в машине.

— Вы арестованы, — заявил сержант.

— А ну, звоните Джеку Патуди!

— Оказываете сопротивление? — удивился он.

— Звони Патуди и передай трубку даме!

Он не был крупным — на двадцать сантиметров ниже меня и костлявый. Он не обрадовался; я подозревал, что ему не очень хочется звонить инспектору и объясняться с ним.

— Дайте мне его номер, — сказала Эмма, вынимая свой мобильный телефон.

Сержант решил, что так будет лучше. Он продиктовал номер. Эмма набрала его, а я подошел к белому констеблю.

— Давай помогу с носом, — предложил я.

Он отступил на шаг назад.

— Да я тебя посажу, мать твою… — Он прикусил язык и посмотрел на Эмму.

— Как тебе угодно.

— Инспектор? — заговорила Эмма в трубку. — Это Эмма Леру. Я стою на дороге возле Клазери с двумя вашими подчиненными, которые уверяют, будто вы приказали им следовать за нами.

Она замолчала и стала слушать. До меня доносился приглушенный голос Патуди, напряженный и сердитый, но слов разобрать я не мог.

— Кто? — спросила она наконец довольно озабоченно.

Разговор стал односторонним. Время от времени Эмме удавалось вставить слово или обрывок фразы:

— Но как, инспектор? Я не…

…

— Это неправда!

…

— Почему вы нам не сообщили?

…

— Да, но у одного из них сломан нос.

…

— Нет, инспектор. Вы сами сегодня утром ничего мне не сказали, заявив, что это в интересах следствия.

…

— Я уверена, что мы выживем и без вашей охраны.

…

— Спасибо, инспектор! — Последние слова она произнесла тем же ледяным тоном, как когда Волхутер назвал ее Эммочкой. Она протянула свой мобильник чернокожему сержанту. — Он хочет поговорить с вами.

— Видимо, кое-кто очень злится на меня, — сказала Эмма, когда мы ехали по направлению к Белой реке. Я понятия не имел, что сказал Патуди сержанту. Разговор велся на сепеди. Когда он наконец завершился, чернокожий сержант оглянулся в сторону рощицы и крайне недовольным тоном заявил:

— Вы должны уехать!

Сейчас Эмма сидела на пассажирском сиденье БМВ, подняв колени и обняв их руками.

— Вот что сказал Патуди. Есть люди, которые прослышали о том, что Якобус — мой брат и что я привезла с собой адвоката, который поможет ему выйти сухим из воды. Представляете? Он сказал, что ходят всевозможные слухи и он волнуется за нашу безопасность. Согласно одной сплетне я знаю, где находится Якобус. Кроме того, я якобы хочу переложить вину за убийства на других. Что я заодно с «Могале» пытаюсь отозвать земельный иск. Я спросила, кто распускает такие слухи, и он ничего не мог мне ответить. Но он — единственный, кто знает, зачем я здесь.

И еще все люди, которые присутствовали в полицейском участке в Худспрёйте. О них она, кажется, совсем забыла.

Эмма сердито покачала головой и посмотрела на меня.

— Леммер, ну почему все обязательно так получается? Почему в нашей стране столько ненависти? Когда мы стронемся с места? Когда мы наконец придем к тому, что не будем смотреть ни на расу, ни на цвет кожи, ни на происхождение, а только на поступки?

Когда мы все станем либо одинаково богатыми, либо одинаково бедными, подумал я. Когда у всех будет одинаковое количество земли и недвижимости. Или когда ни у кого ничего не будет…