Человек из тени - Коди Макфейден

— Угу. И что вы говорите?

Ее глаза грустнеют.

— Говорит в основном Чарли. О том, что всем глубоко наплевать на мертвую проститутку, хотя ей всего шестнадцать лет. Он в бешенстве, ему нужно выговориться. Чарли трудно примириться со смертью детей.

— Что ты чувствуешь, когда все это выслушиваешь?

Она пожимает плечами, вздыхает:

— То же, что и он. Я злюсь, мне грустно. Я не пытаюсь выговориться, но все понимаю. Я смотрю на свой стол, пока Чарли рвет и мечет. Из папки торчит фотография. Это снимок того места, где девочку нашли. Мне видна часть ее ноги до колена. Она выглядит такой неживой. Я чувствую усталость.

— Продолжай.

— Чарли понемногу остыл. Кончил возмущаться, сел и помолчал какое-то время. Потом взглянул на меня, озарил своей глупой кривой улыбкой и сказал, что извиняется. Я сказала, мол, ничего страшного. — Она пожимает плечами. — Ему доводилось в прошлом выслушивать мои вопли. Для напарников это обычное дело.

— Что ты в тот момент думала о нем?

— Он был мне душевно близок. — Она взмахивает рукой. — Такого между нами никогда не случалось. Понимаешь, просто близок. Я знала, что он всегда придет мне на помощь, как и я ему, но что бы вот так… Я счастлива, что у меня хороший напарник. Я уже собиралась сказать ему об этом, когда раздался телефонный звонок.

— Это звонил убийца?

— Ну да. Я помню, что несколько растерялась, когда убийца начал говорить.

— В смысле?

— Ну, жизнь протекала… нормально. Я сидела с Чарли, тут кто-то сказал «Тебя к телефону», я ответила «Спасибо» и взяла трубку. Все эти обстоятельства я переживала тысячи раз, равно как совершала и все эти движения. Внезапно все перестало быть нормальным. Я перешла от разговора с обычным человеком к разговору с самим злом. — Она щелкает пальцами. — Вот так, разом. Это подействовало на нервы. — В глазах у нее при этих словах отражается боль.

Вот еще одна причина, почему я решила подвергнуть Дженни ПЮ. Самая сложная проблема, касающаяся памяти свидетелей, — это травма, нанесенная происшествием. Сильные чувства мешают запоминать. Люди, не имеющие отношения к работе правоохранительных органов, не понимают, что нас тоже травмируют картины задушенных детей, разрубленных на куски матерей, изнасилованных мальчишек. Что разговор с убийцей по телефону — это большая нервная встряска. Мы стараемся скрывать свои эмоции, но все равно они нас терзают.

— Я понимаю. — Я говорю ровно и тихо. Она позволила мне перенести ее в то время, и я хочу, чтобы она задержалась в нем. — Давай пойдем дальше. Начни с того момента, когда ты подошла к дверям квартиры Энни.

Она прищуривается. Не знаю, куда она смотрит.

— Дверь белая. Помнится, я подумала, что это самый чистый цвет, какой я когда-либо видела. Это заставило меня почувствовать себя пустой. Циничной.

— Как так?

Она смотрит на меня, и глаза ее кажутся мне старыми-престарыми.

— Потому что я знала, что это вранье. Что нас ждало полное дерьмо. Я нутром это ощущала. То, что скрывалось за этой дверью, не было чистым, ни в малейшей степени. То, что ждало нас там, было сгнившим, безобразным и вонючим.

Во мне ворочается что-то холодное. Своего рода ужасное дежа-вю. Я вижу то, что описывает Дженни.

— Мы постучали, позвали ее по имени. Ничего. Тишина. — Она хмурится. — Знаешь, что еще было странным?

— Что?

— Никто не выглянул из соседних квартир, чтобы выяснить, что происходит. Я что хочу сказать… Мы стучали громко. Барабанили, можно сказать. Но никто не вышел на лестничную площадку. Или соседи не знали Энн, или не хотели с ней общаться. — Она вздыхает. — Короче. Чарли посмотрел на меня, я — на него, мы оба — на полицейских, и все разом вытащили пистолеты. — Она закусывает губу. — У всех было дурное предчувствие. Я чувствовала это по запаху. Смесь пота и адреналина. И еще неглубокое дыхание.

— Ты боялась? — спрашиваю я.

Она отвечает не сразу.

— Да, я боялась. Того, что мы найдем. — Она смотрит на меня. — Хочешь признаюсь? Я всегда боюсь, перед тем как оказаться на месте преступления. Я десять лет имею дело с насильственными преступлениями, я повидала уже все и тем не менее боюсь. Каждый раз.

— Продолжай.

— Я попробовала повернуть дверную ручку, и она повернулась без проблем. Я посмотрела на остальных и широко распахнула дверь. У всех пистолеты были наготове.

Я меняю перспективу.

— Как ты думаешь, что первым делом поразило Чарли?

— Запах. Наверняка. Запах и темнота. Все лампы, кроме одной в спальне, были выключены. — Ее передергивает, и я осознаю, что она сама этого не замечает. — С того места, где мы стояли, мы видели дверь, ведущую в спальню. Спальня находилась в конце коридора. В квартире было темно, хоть глаз выколи. Но дверь в спальню, она выделялась. Была окаймлена полосой света. — Она проводит рукой по голове. — Мне это напомнило о «чудовище в шкафу», которого я боялась ребенком. Что-то скреблось с другой стороны этого шкафа, что-то страшное. Хотело выбраться.

— Расскажи мне про запах.

Она морщится:

— Духи и кровь. Вот как там пахло. Запах духов был сильнее, но запах крови тоже чувствовался. Густой, с металлическим привкусом. Не очень сильный, но раздражающий. Знаешь, как бывает, когда видишь что-то краем глаза? Так вот, считай, я это чуяла краем носа.

Я делаю зарубку на память.

— Что потом?

— Как обычно. Крикнули, спрашивая, есть ли кто дома. Осмотрели гостиную и кухню. Мы пользовались фонариками, потому что я не хотела, чтобы кто-нибудь касался чего-нибудь.

— Отлично, — киваю, поощряя ее.

— После этого мы сделали единственно разумную вещь: пошли к дверям спальни. — Она замолкает и глядит на меня. — Мы еще не входили, а я уже приказала Чарли надеть перчатки.

Она подтверждает, что знала — по ту сторону двери их ждет убийство; придется иметь дело с уликами, а не с жертвами преступления.

— Я помню, как смотрела на дверную ручку, как мне не хотелось ее поворачивать. Я не хотела заглядывать в спальню. Выпускать это наружу.

— Продолжай.

— Чарли повернул ручку. Дверь была не заперта. Но открылась с трудом, поскольку внизу было проложено полотенце.

— Полотенце?

— Пропитанное духами. Он положил полотенце под дверь, чтобы запах от разлагающегося трупа твоей подруги не проникал в коридор и дальше. Он не хотел, чтобы кто-то ее нашел раньше, чем он приготовится.

Часть меня хочет, чтобы она прекратила рассказывать. Хочет встать, выйти из кафе, сесть на самолет и вернуться домой. Другая часть сопротивляется и побеждает.

— И что потом? — спрашиваю.