Агата и тьма - Макс Аллан Коллинз

Инспектор тоже закивал:

– Я бы предположил, что наш Потрошитель имел «нормальный» акт с жертвами номер один и три, после которого (возможно, охваченный какой-то неестественной яростью против женщин) их задушил.

«Не мог ли это, – задумалась Агата, – быть человек, после оргазма испытывающий чувство вины или даже отвращения? Чувство замаранности… либо в отношении себя, либо оплаченной партнерши, что и ввергло его в неуправляемую ярость?»

Она сказала:

– Значит, вы все-таки считаете, что это сделал мужчина.

– Скорее всего. Но не забывайте, Агата: одна из теорий относительно первого Потрошителя из Уайтчепела, которую опровергнуть не удалось, заключалась в том, что это был не Джек, а Джилл.

Агата невольно улыбнулась:

– Джилл-Потрошитель? А разве это не абсурдно?

– На самом деле – нет. Медицинские навыки, наблюдавшиеся у Потрошителя начала века, вполне могла иметь акушерка.

– Судя по тому, что я увидела, – отметила Агата, содрогнувшись, – наш нынешний Потрошитель, будь он Джек или Джилл, не обладает никакими хирургическими умениями.

– Вынужден согласиться. И возникает вопрос: почему убийца перешел к увечьям? То есть – если мы действительно имеем дело с одним и тем же преступником.

Агата понимающе приподняла брови и сделала глоток кофе.

Инспектор снова подался вперед:

– Если у вас есть какая-то мысль, Агата, то прошу поделиться. Я бы не сидел с вами за разговорами посреди расследования убийства, если бы не относился к вашему содействию серьезно.

– Вы слишком добры… Если бы я высказала конкретное мнение, боюсь, мои предубеждения стали бы слишком заметны.

– Я это учту.

Теперь вперед подалась Агата:

– Что изменилось с момента первых убийств?

– Это гораздо более варварское…

– Нет. Я неточно выразилась. Что изменилось между первыми двумя убийствами и совершением этого зверства?

Инспектор задумчиво нахмурился, но потом покачал головой:

– Ничего в голову не приходит. А что вы имели в виду?

– Газеты. А именно – желтая пресса.

Инспектор выпучил глаза:

– Ну надо же! Вы правы. Пресса назвала нашего парня новым Потрошителем.

– И как наш Потрошитель отреагировал на такое внимание? Он… или, принимая во внимание ваши сомнения, Тед, она… решили соответствовать данному прессой именованию.

Бульдожье лицо побледнело:

– Не может быть… Убийца продемонстрировал ненависть к женщинам и в первых двух убийствах, а затем просто стал смелее, дав волю собственной мании, а не в ответ на газетные вырезки!

Агата пожала плечами.

– Я замечала, что определенный сорт нарушителей закона наслаждается шумихой. Несомненно, эта череда убийств – первый «значительный» поступок, который этому несчастному индивидууму удалось совершить.

– Несчастному? – Он сдвинул брови в неприятном удивлении. – Право, Агата, вы же не относитесь к тем сочувствующим, что считают негодяев «бедными жертвами» наследственности и окружения…

Она сделала еще глоток кофе:

– Я готова считать, что подобные нашему Потрошителю «созданы» такими… рождены с неким уродством, словно появились на свет слепыми.

– Это никак не оправдывает…

– Их следует жалеть, – заявила она, прервав собеседника (что делала крайне редко, однако ее твердый взгляд на этот вопрос требовал выражения). – Но не щадить.

Он тихо засмеялся, и морщины меж бровями разгладились.

– Ну, я рад слышать это от вас. Потому что этот негодяй как никто заслуживает виселицы.

Она пожала плечами:

– Я не против повешения. Что еще делать с теми, кто запятнан ненавистью и безжалостен? Для кого жизнь других людей ничего не стоит.

– Миссис Маллоуэн… миссис Кристи. Я не ожидал, что вы такая.

– Вы читали Мильтона, инспектор?

– В школе.

– Насколько хорошо вы его помните?

– Ну, примерно как все, наверное.

– Сатана захотел величия, помните? Он захотел власти – захотел стать Богом. В нем не было любви, не было… смирения. Он выбрал зло.

Инспектор снова покачал головой:

– Трудно поверить, что газеты, прославляющие подобных Потрошителю, могли как-то подвигнуть его…

– Очень жаль, что газеты пишут дурные отзывы о художниках, а восторги приберегают для преступников.

Это позабавило инспектора, и, допив чай, он попросил, чтобы Агата назвала ему имена тех, кого им предстояло опросить сегодня (по возможности, высказав свое мнение о них). Так она и сделала – а он сосредоточенно делал записи.

Генеральная репетиция ее пьесы была назначена в театре «Сент-Джеймс» в два часа дня, и Агата считала, что беседы инспектора с продюсером Бертрамом Моррисом, режиссером Айрин Хелье-Моррис, помощником по сцене Френсисом Л. Салливаном и секретарем Джанет Камминз можно будет уместить в паузы. Тогда останутся только Стивен Глэнвилл и муж Джанет, летчик, которых сегодня в театре не будет.

– Мы могли бы позвонить Стивену, – сказала Агата, – и договориться о встрече в Уайтхолле у него в кабинете или уже в нашем квартале после работы.

– Любой вариант подойдет. Очень мило, что вы это предложили. – Инспектор встал: – Я расплачусь по счету, пока вы будете ему звонить, если не возражаете. О, – и, может, вы спросите у доктора Глэнвилла, как лучше найти этого курсанта? Раз уж он его начальник.

В кафе был городской телефон, которым Агата воспользовалась. Похоже, Стивен в Министерстве военно-воздушных сил был важной персоной, потому что пробиваться к нему пришлось через служащую коммутатора и двух секретарей.

– Что за странное совпадение! – сказал Стивен. – Эта женщина стала следующей жертвой… Ужасно. Какая трагедия!

Слова Стивена звучали не слишком убедительно, но этого следовало ожидать: когда умирает кто-то едва знакомый, новость воспринимаешь абстрактно, без эмоций, которые вызвала бы потеря близкого человека.

– Откровенно говоря, дорогая, – продолжил тем временем Стивен, – я не думаю, что смогу сказать твоему инспектору хоть что-то полезное.

Агата не стала напоминать ему, что разговор с полицией, ведущей расследование убийства, не является добровольным, а сказала лишь:

– Но, может, вы все-таки с ним поговорите? Ради меня. Ведь, в конце концов, именно я стала причиной этого осложнения.

– Каким это образом?

– Ну, опознав эту девицу.

– В четверть седьмого будет удобно?

– Будет. Вы зайдете ко мне домой?